Глава 30

- Хочешь, я пойду с тобой? – Вадим паркуется у травмпункта.

- Нет, – бросаю, выходя из машины. – Спасибо, что подвёз.

- Позвоню вечером.

Киваю. Не рассчитав силу, громко хлопаю дверью. Сердце бешено стучит, в ушах пульсирует его голосом: «Это путь в никуда, Наташа».

Чертово пророчество!

Влетаю в небольшой холл. За ним – в помещение побольше. Жду, что в лицо ударит резкий запах спирта и лекарств, но почему-то чувствую только горечь. Во рту, в горле, в носу.

Замечаю у дальней стены длинного коридора знакомую массивную фигуру. Паша сидит на пластиковых стульях. Сгорбленный. Голова свисает. Пальцы почесывают русую щетину.

Бросаюсь к нему.

- Женщина! Бахилы! – летит мне в спину.

Останавливаюсь. Оглядываюсь. Нахожу взглядом «ведро» с чистыми бахилами. Спешно натягиваю одну, другую...

- Простите. – выдыхаю в тишину невидимому собеседнику.

Цокот каблуков эхом разносится по помещению.

Паша поднимает глаза.

- Паш! – подхожу к нему.

Встаёт на ноги. Смотрю теперь на него снизу вверх.

- Что случилось-то?! – спрашиваю, оглядываясь по сторонам. Лера толком ничего не объяснила по телефону.

- Мам! – раздается справа – там ниша, незаметная со входа.

Поворачиваюсь. Лера с Никой сидят в другом краю.

Девочки одновременно подскакивают со стульев.

- Они поссорились, – отвечает наконец Паша. – Вероника толкнула Лёшу. Он сейчас на рентгене.

Кивает куда-то в сторону.

- Вероника? – смотрю удивленно на дочь. – Это правда?

- Мам! – повторяет Ника и бросается ко мне. – Мам, я не хотела! Я не хотела! Я не думала, что он упадет.

- Это не давало тебе права толкать брата, Вероника! – цедит Паша. От меня не укрывается раздражение в его голосе. Это неприятно царапает. Он никогда не говорил с моими детьми в таком тоне.

Сдерживаюсь. Не хочу еще больше поднимать градус напряженности.

Беру Нику за руку, отвожу в сторону. Опускаюсь на одно колено, притягиваю к себе дочь.

- Милая, почему ты так поступила? Это же Алёшка, вы же лучшие друзья.

- Он мне не друг больше, мам, – всхлипывает дочь. – Всё, что с нами случилось, из-за него!

Искаженная логика ребенка больно ранит. А на подкорке зудит навязчиво: она уже знает. Как, когда, почему – неважно. Имеет значение только то, что я опоздала с объяснениями. И она сделала свои собственные выводы.

Надо исправлять. Объяснить.

- Ник, я вижу, как тебе больно. – провожу рукой по белокурым волосам дочери. – Но твоя боль не дает тебе права причинять боль другим. Он ни в чем не виноват. Он просто ребенок. Такой же, как и ты. Он стал жертвой взрослых, которые совершили ужасные ошибки.

- Он у меня папу украл!

- Нет!

- Да!

- Нет, Ника! Нет, он не забирал у тебя папу, милая! Папа тебя любит так же, как и раньше. И это ничто не изменит!

- Это неправда! Он меня больше не любит. Он всегда хотел сына. И получил. И по выходным мы с ним больше не гуляем! И живет папа теперь не со мной, а с его мамой!

- Кто тебе такое сказал?

- Я с бабушкой говорила. Она сказала, что папа у неё. Я знаю, что она... – дочь делает паузу, презрительно морщится. – Его мама... Тоже там!

Вытирает рукавом лонгслива слёзы. Бессмысленно. Потому что они продолжают литься нескончаемым потоком. Глаза, которые еще недавно светились беззаботностью, полны страдания.

Внезапно всё, что Вадим говорил мне в дороге, всё, против чего так отчаянно сопротивлялся мой воспалённый жаждой мести разум, обрушивается на меня с неотвратимой ясностью.

Это действительно путь в никуда. В пропасть, куда мы потащим за собой и детей, если не остановимся вовремя.

Возвращаюсь к Паше.

- Нам надо поговорить, – произношу серьезно.

Сажусь рядом с ним. Смотрю в пол. Говорю тихо, чтобы девочки не услышали.

- О чём? – Он чуть подается вперед.

- Нам надо всё прекратить, – поворачиваю голову. Схлестываемся взглядами. Он сразу понимает, о чём я. – Пока не поздно.

- Прости, конечно, но с хера ли? – выплевывает он с отвращением.

- А ты сам не видишь, что ли? – мотаю головой в сторону девочек.

- Не вижу!

- Паш, мы слишком увлеклись вендеттой. Это плохо.

- И что ты предлагаешь? - ухмыляется.

- Просто развод. Обычный дележ имущества. Обещаю, я отдам тебе после суда свою половину фирмы, Паш. Мне она не нужна. Она будет твоей. Только откажись от мести.

- Ты себя слышишь, Наташа? Предлагаешь мне пожалеть этих мразей, которые никого не пожалели? Ни тебя, ни меня, ни детей? Простить их – и пусть живут дальше, как ни в чем не бывало? Думаешь, они думали о ком-то, кроме себя, когда предавали нас?

На самом деле, я думаю о том, что я и сама слепая восторженная дура. Слишком любившая, слишком доверявшая... Ладно – Паша. Мужчины в принципе близоруки в некоторых вопросах. Но я-то всегда считала себя проницательной и годами подтверждала это в работе, а под собственным носом ничего не увидела. А ведь теперь, оглядываясь назад, вспоминая разные моменты, когда мы оказывались все в одной компании, я четко вижу – сигналы были. Звоночки были, черт возьми. Как я могла не придавать этому значение?..

Такое чувство, что я наконец признала, что у меня ужасное зрение и надела наконец очки...

- Паша! – пытаюсь взять его за руку, но он отшатывается. – Паш, пойми, я не за них боюсь, а за нас. За то, кем мы станем. За то, что будет с нашими детьми потом, когда это всё закончится. Оно того не стоит. Мы хотели отомстить Олегу и Марине, а вместо этого упускаем своих детей! Мы не думали о них. О том, что буду чувствовать они! Я не хочу, чтобы мои дети росли в атмосфере ненависти.

Его лицо непроницаемое. Я не могу понять, что происходит в его голове. Молчит. Дышит глубоко, хрипло.

- Паш, – пытаюсь подобрать слова, но почему-то всё моё хваленое красноречие куда-то испаряется. – А если Олег не переживет, ты думал об этом? Если, когда поймет, что остался не просто ни с чем, а в таком глубоком минусе, из которого до конца жизни может не выбраться? Понимаешь? Еще один инфаркт или... – не хочу озвучивать то, что скрывается за этим «или». – Ты готов взять на себя этот грех? Я – нет. Не хочу нести его.

Он фыркает. Губы складываются в гримасу презрения.

- Это моё дело чести, Наташа. Моё! – бьет себя кулаком в грудь. – Это тебе он просто изменил. А меня он уничтожил. Забрал у меня всё. Я его братом называл! Братом! А он годами водил меня за нос, глядя в глаза, зная, что мой сын... – сжимает челюсть, не в силах выговорить. Цедит с остервенением: – Он предал меня. Я должен поставить точку. Я доведу всё до конца. И даже тогда это и близко не сравнится с тем, что он сделал со мной. Если ты не собираешься мне помогать – чёрт с тобой. Я и сам справлюсь.

- Паша, не надо...

- Не надо, верно. Не надо меня останавливать. И только попробуй ему рассказать что-то... Совесть замучила? Ок. – разводит ладони в сторону. – У тебя своя правда, у меня – своя. И свой счёт. Ты можешь выйти из дела. А я – нет.

В этот момент дверь одного из кабинетов открывается. Замолкаем, встаем.

Оттуда выходит коренастый мужчина в белом халате. За ним понуро плетется Алёша. Рука забинтована, согнута в локте.

Смотрю на Пашу. Тот ведет взглядом сына. Морщится болезненно.

Подходят к нам.

Алёша останавливается рядом с отцом. Не смотрит ни на меня, ни на сестер.

- Сотрясения мозга нет. Рентген показал, что перелома тоже нет, только вывих плечевого сустава. Вправили под обезболивающим, наложили повязку Дезо. Все рекомендации будут в электронной карте. Через недели три можно будет уже снимать, но потом всё же на ЛФК бы походить. Массаж и физиотерапия тоже...

Паша кивает.

Поворачиваюсь к дочерям. Лера смотрит в экран телефона. Вероника – на Алёшу. Глаза испуганные, губы поджаты, подбородок дрожит. Подзываю её к себе. Мотает головой, одними губами произносит:

«Нет».

Врач дает еще какие-то инструкции, вручает Паше бумаги и уходит.

- Милый, как ты? – провожу по волосам ребенка.

- Нормально, – бурчит в ответ, не глядя на меня.

- Ревел? – спрашивает Паша.

Алёша отрицательно качает головой.

- Молодец!

- Паш, поехали к нам. Поужинаем вместе. Поговорим спокойно и мы, и дети. Я не хочу, чтобы между ними и нами осталось напряжение.

Он смотрит на меня, на сына. Потом поворачивается к Веронике. Дочь отводит взгляд и опускает голову.

- Поехали. – соглашается Паша и, бережно придерживая сына за спину, идет к выходу.

Выдыхаю с облегчением. Подхожу к дочерям.

- Поехали домой.

Лера отвечает, пялясь в телефон:

- Я потом сама приеду.

- Ладно.

Протягиваю руку, Вероника хватается за неё.

- Мам, мне так стыдно, – шепчет, вжимаясь в мое предплечье. – Я ему такого наговорила...

- Я знаю.

И знаю также, что это нужно исправить, пока еще не поздно. И это важнее всего.

Садимся к Ситову. В машине разговор не клеится. Дети смотрят каждый в свой телефон. Паша не сводит глаз с дороги.

Мне до сих пор непривычно видеть его таким. Озлобленным, серьезным, закрытым. Весельчак Паша, который никогда не упускал возможности разрядить обстановку, пошутить, который просто одним своим присутствием создавал атмосферу легкости, всю дорогу молчит. То хмурится, то сжимает челюсть, отчего на его скулах проступают желваки. Незаметно разглядываю его и понимаю, что он очень похудел за этот месяц. Щеки осунулись, кожа вокруг глаз обвисла. Брови нахмурены, знакомая морщина разрезает переносицу. Глаза горят огнем.

- Паш, – шепчу, чтобы дети не услышали. – Ты вообще спишь?

- Посплю, когда всё закончится.

По дороге заезжаем в популярное бистро – дети любят, а сегодня я точно не в состоянии готовить. Дорога, больница, разговор с Пашей выжали меня.

Заезжаем в наш двор, паркуемся. Паша жмет на кнопку разблокировки, в дверях щелкает. И не успеваем мы выйти, как слышим громкий вскрик. Оборачиваемся на звук – к нам бежит заплаканная Марина, а за ней плетется мать Олега.

- Сука, – рычит Паша.

- Как она узнала, что вы здесь?! – выдыхаю тихо.

- Локатор на телефоне Лехи, наверное.

- Сыночек! – бросается к мальчику. Прижимает его к груди, гладит по голове, щекам, плечам. – Не бойся, мой золотой! Мама с тобой! Я тебя заберу, со мной ты будешь в безопасности. – Поворачивается к нам с Пашей и выплевывает с остервенением: – Я вас всех засужу! Вы мне ребенка покалечили!

Алёша цепенеет, хватается здоровой рукой за дверь машины.

- Теть Люда, увидите её отсюда, – цедит Ситов, даже не глядя на жену, - ради всего святого.

- Я никуда не уйду без сына, – шипит в ответ Марина. Тянет резко сына за локоть к себе. Тот еще сильнее цепляется за машину. – Алёша, пошли. Я знаю свои права, мне адвокат всё объяснил. Я его забираю прямо сейчас.

- Что он тебе объяснил, а? – рывком кидается к ней Паша. Вижу, каких усилий ему стоит сдерживать гнев. – Что тебе объяснил, шлюха?! Убери руки от моего сына!

- Он не твой сын! Он мой и Олега!

- Ах ты тварь!

Встаю между ними, чтобы Ситов не коснулся её. Нельзя.

- Пашка, ну что ты как дикарь? – голос Людмилы Ивановны звучит обманчиво мягко. Она всё это время старательно делает вид, что не замечает ни меня, ни Веронику. – Где же это видано, чтобы ребенка у матери отбирали? Он же тебе даже не родной, ну что ты так, а? Всё равно же вернём. Не так, так по суду вернём. А ты ребенку психику калечишь!

- Я калечу?!

С трудом удерживаю его.

Марина начинает энергично кивать, снова дергая Алёшу к себе.

- Я тебя засужу, Ситов! Если бы не уведомление из электронной карты, я бы даже не узнала, что у моего ребенка травма! Вернём! Вернём! Ребенок должен жить с законными родителями! Ты ему никто!

Паша издает гортанный рык.

- Паш, не ведись, – кладу ладонь на предплечье, ловлю его взгляд. Помутневший. Злой.

Смотрит на меня. Затем – на сына. Замечает в его глазах слёзы. Замирает.

- Сын?

Марина, следуя за взглядом Ситова, замечает перекошенное болью лицо мальчика и будто пробуждается от морока, выпускает локоть сына – тот со стоном морщится. Она осторожно разворачивает ребенка к себе, только сейчас понимая, что всё это врем тянула его за больное плечо.

- Боже, Алёшенька, – опускается на колени. – Прости, мой золотой, прости! Я не хотела причинить тебе боль, прости, сынок. Поехали домой, я тебя вылечу.

- Уйди, – поднимает на неё полные слёз глаза Алёша.

Марина отшатывается, как от пощечины.

Мальчик отступает от машины, подходит к нам с Ситовым.

- Сынок, ты что. Я же люблю тебя. Не слушай никого, они специально тебя против меня настраивают. Я твоя мама, а эти люди тебе никто! Пойдем со мной.

- Они моя семья. – он обводит взглядом Пашу, меня, Веронику. – А тебя я не хочу видеть. Ты мне всю жизнь врала.

- Не врала! Не врала. Я...

- Я с тобой не пойду. Я не хочу, чтобы у меня была такая мама. Уж лучше вообще никакой мамы, чем ты!

- Что ты такое говоришь, Алёшенька! – всплескивает руками Людмила Ивановна. – Нельзя так говорить с мамой. Она тебя рожала!

- Лучше бы не рожала! – выговаривает медленно, почти по слогам. Закрывает глаза, смахивает со щеки слезу. – Лучше бы я вообще не родился. Я ошибка. Меня не должно было быть.

Он такой бледный, такой потерянный. А ведь еще недавно, еще месяц назад его мир был прост и понятен.

Наш мир. Был прост и понятен...

- Лёша!

- Сынок!

- Лёша, что ты такое говоришь?

Все смотрят на мальчика. Я – на свою дочь, которая вдруг начинает громко всхлипывать.

- Правду. – низким, глухим голосом продолжает ребенок. – Без меня всем бы было лучше. Правда, Вероник?

Закрывает глаза и выдыхает:

- Пап, давай поедем домой, пожалуйста.