Глава 20. Марк

Сегодняшний день, пожалуй, стоит занести в анналы истории нашего дома. Ибо впервые за всю историю «Тисман Паблишинг» некто из нашей династии публикует свой собственный труд.

С лёгкой подачи Бориса и при поддержке коллег, я это сделал. Отправил в печать и размножил свою рукописную драму. Свой первый серьёзный роман! Нет, были и прочие. Возможно, издам их потом, в виде сборника новелл. Но этот конкретный плод моей долгой и кропотливой работы, он мне особенно дорог. Почему? Потому, что меня вдохновила ОНА.

Презентация книги проходит в одном из наших книжных магазинов. Двери открыты для всех! И здесь, кроме прессы, коллег и знакомых, есть просто случайные гости. Зашли на «чаёк». В центре стоит композиция. На столе пирамида из моих книг.

«Наедине», так я назвал свой роман. Потому, что писал его наедине с самим собой, все эти годы. Потому, что это, по сути, и есть - диалог с моим внутренним я.

В прессе меня уже окрестили «российской версией Бернарда Вербера». Я читал его книги. Французский философ, фантаст. Не отрицаю, во многом идеи созвучны. Но кто из творцов не заглядывал в жизнь после смерти, не пытался представить её на свой лад?

Убив своего героя, я вернул его к жизни. Конечно, это не та жизнь, какая была у него на земле. Но свою возлюбленную Дайану мой Маркус не покинул. Он вернулся к ней в образе ангела, и охранял до конца её дней.

Девочки делают чай. Продавщицы, а также Маринка и Ника. Тёть Катя суетится, предлагая всем свои фирменные пончики. Так что желающих хоть отбавляй! А я сижу за столом и ставлю автограф на книгах.

«Дорогому читателю! На долгую память. Марк Тисман», и подпись.

Один экземпляр, самый первый, мой «первенец». Я оставил его, подписал по-другому. Пустая от прочих заметок страница содержит всего одно слово: «Прочти».

Я так ждал, что она будет здесь! Я наивно решил, что захочет поздравить с дебютом. Хотел эту книгу вручить лично ей. Но придётся отправить курьером. Можно было решить, что Ульяна не в курсе. Но вряд ли такое возможно! Новости в прессе, во всех городских и культурных каналах и даже по местному радио. Борис постарался, чтобы реклама, как первый апрельский сквозняк, просочилась повсюду.

Я дал интервью, позволил заснять для журнала свою физиономию. Вероника уже купила журнал, показала! Мне кажется, я получился ужасно на фото. Как будто взрослее, чем есть. И серьёзнее. Хотя и пытался улыбаться, но глаза всё же грустные. Как говорила Ульяна: «Вся правда в глазах». И глаза выдают, несмотря на улыбку…

В дверях, между людских фигур вижу девушку. Пышные волосы, среднего роста, на ней балахон оверсайз, в каких сейчас часто встретишь на улицах даже худых представительниц женского пола.

Сглотнув, замираю, ручка скользит по листу, оставляя помарку. Дышу учащённо и даже слегка привстаю…

Незнакомка оборачивается, держа книгу в руках. И я понимаю, что это не Уля.

Ругаю себя: «Ну, может быть, хватит уже дурачиться? Хватить искать её взглядом. Она не придёт! Ты не нужен ей. А она… Как сказал твой товарищ и друг, она просто не хочет быть нужной».

На том и решили. Сажусь обратно, на «пост». Ведь ещё столько книг не подписано! А читатели всё пребывают. А папарацци всё щёлкают вспышками рядом со мной. Этот час, этот миг моей маленькой славы, я бы очень хотел разделить с той, кому посветил эту книгу. С моей Музой. Какой парадокс! Ведь она и не знает о важности роли, которую сыграла в моей судьбе.

После презентации, оказавшись на воздухе, и почти в одиночестве, не считая идущей рядом со мной Вероники, я выдыхаю. Свобода!

- И всё же, такие публичные сборища, это совсем не моё, - говорю.

- А я знаю, - вздыхает она, - Я так хорошо тебя знаю. А ещё я тобою горжусь.

Мы стоим под навесом парковки. Книжный закроют, коллеги пойдут по домам. После встречи мы выпили там, в магазинной подсобке. Как в старые добрые! Открыли бутылку шампанского. Борис произнёс:

- За тебя, мой друг! За того, кто скрывал свой талант так умело, что никто, даже я, не имел представления, как он велик.

Я смутился, и даже слегка покраснел:

- Да, ну! Брось! Ведь ещё неизвестно, что будет. Как воспримут читатели. Какие будут отзывы критиков.

- Это всё ерунда! – поддержал мой «помощник в вопросах торговли», - Главное, ты это сделал!

И все веселились, кричали:

- Ура! - и, - Да здравствует Тисман!

Я думал сбежать и вернуться домой. Укрыться в своей «раковине» от избытка чужого внимания. И наконец, поразмыслить над тем, для чего я живу? Для кого это всё? Эти книги, издательство? Кому я оставлю свой бизнес? Моя дочь за границей, она и не помнит отца. Я не стал им мешать, устранился.

Вера нашла своё женское счастья. А девочка наша была ещё слишком мала. Это больно! Но больно лишь мне. Разделить эту боль на двоих не посмел, не рискнул. Отстранился.

Вот и с Ульяной та же самая история. За исключением того, что наш с ней малыш не узнает меня никогда! С её слов, новый папа появится, станет родным. А я? Я уйду, я её отпущу. Ибо, любить – значит, желать счастья другому, даже если он его обретёт не с тобой. Не помню, чьи это слова. Но слова очень верные.

Я привожу Веронику к её дому. Проторенный маршрут. Уже начинаю привыкать! И это даже приятно. Люблю постоянство. А его в моей жизни в последнее время так не хватает.

Она берёт мою руку с руля, изучает ладонь. Наши пальцы сплетаются. А я не препятствую этому. То ли потому, что просто устал. Или устал сопротивляться.

- Поднимешься? – шепчет она, вопросительно глядя.

И я понимаю, что – да, поднимусь! Сегодня пора. Я готов изменить. Измениться. Стать кем-то другим. Выгнать из сердца её, и пускай место Ули займёт Вероника. Ведь, судя по всему, она очень хочет быть нужной мне? А я так отчаянно сильно нуждаюсь в её теплоте.

Просто молча киваю. И мы, оставив машину, идём сквозь весеннюю пустошь. От мартовских проблесков первой весны между сизых теней оголённых деревьев. Мимо лавочки, которая остро нуждается в евроремонте. В подъезд, где воняет кошачьей мочой.

Но я не замечаю этого запаха. Я вижу и слышу лишь только её. Шуршание ткани, шаги и дыхание.

В квартире уютно. И запах приятный, такой незнакомый, чужой. Но ведь это же временно? Всё происходит впервые. И уже много после становится чем-то родным.

- Твой сын…, - начинаю.

- Он у подруги ночует, - шепчет Ника, снимая ботинки. Я помогаю ей сбросить пальто.

Мы стоим в этом полутёмном коридоре, окружённые стенами. Я должен сам сделать шаг? Поцелуй. Или просто касание?

Вероника такая умная, смелая. Она берёт на себя инициативу, поняв, что я слишком тяну. Подходит, проводит рукой по плечу. Как тогда, добирается шеи. Обхватив её, жадно, безвыходно тянет к себе. В этот раз поцелуй наконец-то случается.

Он прекрасен. Он нежен. Я, почувствовав силу в себе, обнимаю руками упругое тело, губами сминаю податливый рот. Я обязан! Я должен пройти этот путь. С другой женщиной. С новой и любящей.

Подтянув Веронику к себе, я прижимаю её к коридорной стене и теперь доминирую. Руки мои у неё на груди. Жаркий выдох и стон проникает в мой рот. Я ловлю его, чувствую слабость. И пальцами путаюсь в ткани, в её волосах, накрывающих плечи…

- Подожди, - шепчет Ника, - Идём.

Она берёт меня за руку и ведёт вслед за собой. Мне остаётся только подчиниться этому зову. Мы оказываемся в спальне. Охота её рассмотреть. Только времени нет.

Вероника, не дав ни единой возможности, толкает меня на кровать. Я валюсь на матрас. Она у меня на глазах принимается быстро, но очень порочно снимать с себя вещи. Сначала платье, которое она стягивает через голову, подставляя себя, позволяя собой любоваться.

Затем чулки, которые я предпочёл бы оставить. Но я не решаюсь об этом сказать! Только жду, затаив дыхание. И мутным взором смотрю на прикрытые кружевом прелести. Как давно я не был с женщиной? С той самой проклятой ночи…

На Уле тогда было бельё нежно-розового цвета. Оно почти сливалось с её телом. И даже в нём она казалась мне беззащитной, обнажённой. Мне и не вспомнить теперь, был ли бантик на трусиках? Просто, я удалил эти фото. Всю папку «УК» удалил!

Между тем Вероника уже оторвала от тела бюстгальтер. Её грудь так призывно сочна… Я стонаю, увидев, тянусь к ней руками. Но Ника седлает меня, прижимая запястья к постели.

То, что она любит доминировать, я уже заметил. Но тем лучше! Лежу, ощущая, как Ника целует меня в приоткрытую шею. Затем, чуть подавшись наверх, подставляет сосок.

Я ловлю его ртом. И тяну в себя, словно ребёнок. Любопытно, а это и есть пресловутый инстинкт? Материнская грудь и желание к ней присосаться…

Я ласкаю сосок Вероники губами, зубами, языком. Он становится твёрдым, она надо мной тихо стонет. И я… Я, кажется, уже готов? И ей хочется большего.

Освободив мои руки, она медленно, томно сползает с меня. И берётся руками за край ремешка. Запрокинув голову, я нервно сглатываю. Как девочка-целочка, честное слово! Ну, чего я боюсь? Мы итак с ней зашли далеко. И обратно теперь хода нет. Я дойду до конца. Обязательно кончу сегодня…

- Милый, тебя поласкать? – слышу Никино.

- А…, - поднимаю я голову, - Что?

И с удивлением, сам не зная, как так вышло, наблюдаю внизу абсолютно инертный бесчувственный член. Как же так? Ведь я возбуждён! Я же чувствовал это. Я же думал, что он уже крепко стоит. А он просто лежит, как чужой, как пришитый.

- Странно, - смотрю я себе между ног. И Ника тоже смотрит. Мы вместе с ней смотрим на член. А тому хоть бы что!

- Эй, дружище? – толкаю его, - Ты что? Не пугай меня так!

- Давай лучше я? – предлагает она.

Конечно, так лучше. И я позволяю ей это. Даю себя в Никины руки. Которые тут же умело берутся меня пробуждать.

Это длится минуту. Вторую. Но я ощущаю, что лучше не стало. Он твёрже не стал!

Вероника берёт его в рот. Но брать в рот мягкий орган…

- О, господи! – резко встаю.

- Тебе больно? Зубами задела? – с тревогой щебечет она.

Я, ссутулившись в позе мыслителя, тру переносицу:

- Ничего не пойму! Ведь я же хочу тебя. Правда, хочу! Ты мне веришь?

- Марк, всё нормально, - она гладит мои плечи, успокаивая, - Мне не сложно. И мне приятно это. Ложись!

- Нет, - я машу головой, - В смысле… Не то, чтобы мне неприятно. Но просто… Со мною такое впервые. Ну… чтобы не встал.

Я опять осекаюсь, с мучительным стоном. Теперь это звучит ровно так, будто впервые и именно с ней.

- Вероник, я хочу тебя, честно! Ты поразительна, восхитительна, дико сексуальна. Но я не пойму, почему, - закрываю ладонями лицо и машу головой, - Бред какой-то!

- Знаешь что, - говорит Вероника, - Ты просто очень устал! Сегодня был тяжёлый день. Это такой сильный стресс для тебя. И я должна была это предвидеть. Не нужно было сегодня. Это всё я виновата! Не ты.

Мне хочется как-то загладить вину. И так жаль! И себя и её. Я ловлю Веронику в объятия. Полуголую, жаркую, нежную. Прижимаю к груди и целую в раскрытые губы.

- Давай просто полежим? – предлагает она.

Мы ложимся, теперь, как положено, вдоль, на подушки. Лицом друг к другу. Она прикрыла грудь пледом. А я натянул обратно трусы.

- Марк Тисман в моей постели, - шепчет Ника и щёки горят, - Сколько лет я об это мечтала!

- Ну вот, теперь мне совсем стыдно, - говорю, - Что мечта оказалась подделкой.

- Прекрати! – Вероника толкается.

Я усмехаюсь:

- Наверное, ты права. Просто стресс. Этот день… Я всё ещё до конца не верю, что позволил себя уболтать.

Ника касается моих пальцев, лежащих рядом с её.

- Твой дед бы тобою гордился, – задевает она что-то очень глубокое, важное в сердце.

- Я надеюсь, - шепчу, закрываю глаза, - Только не дай мне уснуть, хорошо? А иначе твой сын удивится.

- Ой, я тебя умоляю! – смеётся она, - Ты поспи. А я буду здесь, охранять твой сон.

- Ты мой ангел хранитель, - вздыхаю, и впрямь ощущая, как поволока дремоты берёт свою власть надо мной.

В голове рассыпаются тысячей мелких песчинок картины. Сегодняшний день, свежий хлеб и страницы моей первой книги. Мой же собственный почерк и взгляд чьих-то глаз. А вдруг она всё же была там? Стояла где-нибудь в уголке? Или смотрела на нас сквозь витрину? Хотя бы! Так проще, чем думать, что ей всё равно.

- Баю, баю, баюшки,

Прибегали заюшки,

Убегайте заюшки,

Не мешайте баюшки, - слышу я ласковый женский напев.

Это Ника? А может быть, мамина песня проникла в мой сон. Говорят, материнский инстинкт – это сильное чувство. И я искренне рад, что Ульяне судьба подарила возможность его испытать.