Глава 2

Мой мир постепенно съёживается. Он больше не простирается от зала заседаний РАН до панорамных окон нашего лофта. Теперь он — прямая линия между лабораторным столом в старом здании на Ленинском проспекте и краем дивана в «Серебряном бору». Две точки. Всё, что между ними — размыто, как в дурном сне.

Токсикоз не отступает. Он меняет форму. Теперь это не утренняя тошнота, а постоянный, фоновый дискомфорт. Как морская болезнь на тихой воде. Запах химреактивов в лаборатории вызывает спазмы. Я работаю в респираторе, и коллеги смотрят на меня с жалостью. Жалость — это последнее, чего я хотела.

Моё тело больше не принадлежит мне. Оно живёт по своим законам. Я упорно набираю вес. Не потому что объедаюсь. Потому что каждый грамм — это кирпичик в стене, за которой прячется наше дитя. Но Антон видит не стену, а сломанные контуры.

Однажды вечером он приносит уже стопку глянцевых журналов. «Гламур», «Cosmopolitan», «Hello!». Раскрывает их на закладках.

— Посмотри, Инна. Внимательно посмотри!

На страницах — сияющие женщины. У них гладкие волосы, безупречный макияж, каблуки и обтягивающие платья, подчёркивающие аккуратные, будто приклеенные, животики. Они смеются, держась за руки с такими же сияющими мужьями. Подписи: «Стильная мама: как оставаться на высоте!», «Беременность — не болезнь, а новый этап гламура!».

— Вот как надо, — заявляет Антон, тыча пальцем в фотографию голливудской актрисы. — Видишь? Никаких мешков на теле, никаких отёков. Спорт, диета, самодисциплина. А ты… — его взгляд скользит по моей просторной футболке и мягким легинсам. — Ты распустилась, Инна! Совсем.

Слово «распустилась» падает между нами, как разбитая чашка. Острые осколки впиваются в кожу.

— Я не распустилась, — пытаюсь сказать спокойно, но голос предательски дрожит. — Я вынашиваю ребёнка. Мой организм работает за двоих. Это физиология.

— Физиология — не оправдание обжорству и лени! — отрезает он. — Знаешь, что мне сказал сегодня клиент? Увидел твоё фото у меня в телефоне, и не сказал — «Вау!» как раньше, а диагностировал: «Что-то она поправилась». Мне было стыдно за тебя, Инна. Стыдно!

Он не «играет», говорит это с искренней болью, словно я совершила преступление. Испортила его безупречную витрину. И в этот момент я понимаю — дело не в моём здоровье. Дело в том, что я перестала вписываться в картину его успеха. Я стала браком.

Через неделю происходит то, после чего что-то внутри меня ломается окончательно.

У меня дикий, волчий голод. Такое бывает — организм требует конкретных микроэлементов. Сегодня он требует гречки с котлетой. Я готовлю, ем за кухонным островом. Антон работает за ноутбуком в гостиной.

Я доедаю первую малюсенькую порцию, мечтая остановиться на ней, но накладываю вторую, потому что хочется ещё. Не от того, что это вкусно, а потому что не могу остановиться.

— Ты серьёзно? — Жёсткий голос звучит у меня за спиной. Я не слышала, как Антон подошёл.

Я оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки, и смотрит на мою тарелку с таким отвращением, будто там не гречка, а что-то неописуемо мерзкое.

— Что?

— Вторую порцию. Ты действительно собираешься это всё съесть?

Оправдываюсь заикаясь:

— Я… я голодная.

— Ты постоянно голодная! — его голос срывается на крик. — Ты хоть иногда смотришь на себя в зеркало? Видишь, во что превращаешься? Ты стала настоящей коровой!

Воздух выходит из лёгких. Словно меня ударили в солнечное сплетение.

Корова?..

Слово висит в стерильном воздухе нашей кухни, тяжёлое, уродливое, невозможное.

Я смотрю на мужа. Вижу его раздутые ноздри, презрительную складку возле губ. Он не шутит. Он действительно так видит женщину, вынашивающую его ребёнка. Скотиной, существом, которое только жрёт и толстеет.

Не могу ответить. Комок в горле такой огромный, что не пропускает ни звука. Я встаю, отставляю тарелку, иду в ванную. Запираюсь и плачу. Тихо, в полотенце, чтобы он не услышал. Потом поднимаю голову и смотрю в зеркало.

Заплаканное, опухшее лицо. Волосы всклокочены пальцами. А тело… Да, оно изменилось. Грудь тяжелее, талия сгладилась, бёдра округлились. Я вижу не «корову», а женщину, которая делает самую сложную работу на свете. Но его слова отравили и этот взгляд. Теперь я выискиваю в теле изъяны. Нахожу. Ненавижу. Но голод от этого не проходит…

Звонок в дверь. Я быстро умываюсь, вытираю следы слёз. Открываю.

На пороге — моя Юлька. Подруга со школьной скамьи, с которой мы прошли через всё: первые проколотые уши, проваленные экзамены, мою свадьбу и её бесконечные романы. У Юли всегда был вкус к яркому, к дорогому, к красивому. Она работает стилистом, и её жизнь — это бесконечный карнавал.

— Привет, беременяшка! — она влетает в прихожую, сверкая идеальной улыбкой и приносит с собой запах дорогих духов и свежей выпечки. — Я тебе любимых круассанов привезла! От лучшей кондитерской!

Она замечает моё лицо и лучезарная улыбка моментально гаснет.

— Инна, что случилось? Опять тошнит?

— Нет, — качаю головой, заставляя себя улыбнуться. — Всё нормально. Просто устала.

— А где Его Величество? — она бросает взгляд в сторону гостиной.

— Работает.

Юля ведёт меня на кухню, разворачивает круассаны, ставит чайник. Она болтает о своих делах, о новом клиенте-олигархе, о платье, которое увидела в бутике. Её энергия, лёгкость — как глоток чистого воздуха в моём, ставшем затхлым, мире.

Антон выходит из кабинета. Увидев Юлю меняется. Раздражение уходит, появляется… оживлённость.

— Юль, привет. Опять мою бедную жену углеводами травишь? — в его тоне — лёгкий, почти флиртующий подтекст.

— Ага, чтобы она хоть немного на живую стала похожа! — смеётся Юля. — А то ты, я смотрю, её в аскеты записал.

Они перебрасываются шутками. Тонкими, быстрыми. Юля смеётся, запрокидывая голову, касается его руки, рассказывая анекдот. Антон улыбается. По-настоящему. Так, как уже давно не улыбался мне.

Я сижу и смотрю на двух красивых, ухоженных, счастливых людей. И чувствую себя огромным, неповоротливым чудовищем, случайно забредшим на их вечеринку.

— Ладно, оставим вас, — наконец говорит Антон, снова становясь серьёзным. — Инна, не забудь, завтра к гинекологу. Записал тебя на десять. Юль, не задерживай её, ей надо отдыхать за двоих.

Он уходит. Юля поворачивается ко мне. Красивое лицо становится мягким, сочувствующим.

— Не обращай внимания. Он просто… не справляется. Боится. Мужчины они как дети — если сталкиваются с чем-то серьёзным, начинают вредничать или сбегают. Он привык видеть тебя тонкую, звонкую, с вечной улыбкой, а теперь… — она замолкает, бегло окинув меня взглядом, а потом машет рукой. — Переживёт. Родится малыш, приведёшь себя к прежним формам — он очухается, станет самым примерным папашей…

Она говорит это так убеждённо, что хочется верить — мои опасения всего лишь страх. Что под скорлупой раздражения и злости всё ещё тот Антон, что гордился мной.

С этого дня Юля начинает приходить чаще. Говорит, что мне нужна помощь, раз муж весь в работе. Она приносит еду («Полезную!»), помогает разобрать шкаф, освобождая место для детских вещей. И всё чаще, когда она здесь, Антон возвращается домой раньше. Или не уезжает, если она пришла утром.

Они болтают. Об искусстве, о путешествиях, о последних тенденциях. Юля говорит на его языке — языке денег, статуса, красивой жизни. Я сижу молча. Мой язык сейчас — это язык молекулярных формул и усталости. Он не для светских бесед.

Однажды я засыпаю на диване под звуки их смеха на кухне. Просыпаюсь через час. Смех затих. Я встаю, иду на кухню за водой. Они стоят у окна, спиной ко мне. Он что-то говорит ей шёпотом. Она слушает, склонив голову набок, и улыбается очень знакомой, интимной улыбкой.

Ледяная волна пробегает по позвоночнику. Отгоняю дурные мысли.

Нет. Не может быть! Это Юля. Моя подруга! Она просто помогает.

Я отступаю в темноту коридора, не выдавая своего присутствия. Возвращаюсь в спальню, ложусь, смотрю в потолок.

Это гормоны. Усталость. Паранойя. Он раздражён, он злой, но он не… А Юля… Она видит, через что я прохожу. Она не может.

Я закрываю глаза и пытаюсь загнать обратно тёмное, липкое подозрение. Оно не уходит. Оно уже здесь. Маленький, ядовитый зверёк, который поселился у меня в груди и тихо шепчет: «Проснись. Ты уже всё потеряла. Только ещё не знаешь об этом».