Глава 5

Алексей становится не соседом, а условием окружающей среды. Как гравитация. Как стены моей «хрущёвки». Постоянный, незыблемый факт моей новой реальности.

Он не лезет с расспросами. Никогда. Не спрашивает, как я себя чувствую. Не спрашивает, где мой муж и почему я здесь оказалась. Он просто фиксирует состояние системы. Беременная женщина. Одна. Нужно помочь. Сломанная дверь была первой неисправностью. Он её устранил.

Дальше начинается что-то похожее на тихую, методичную операцию по спасению девы в беде.

Первым делом он заменил тусклую лампочку в общем коридоре на яркую светодиодную. Принёс стремянку и поменял, без всякой просьбы. Теперь из окна на площадке не падает могильный полумрак и не страшно подниматься домой.

Через день, утром, я нахожу у своей двери пластиковый контейнер. Внутри — еда. Не ресторанная доставка, домашняя: куриная грудка на пару, гречка, салат из сезонных овощей. Всё аккуратно разложено по секциям. На крышке — записка чётким, мужским почерком: «Беременным нужно регулярное питание. Белок, клетчатка, сложные углеводы».

Я стою, смотрю на контейнер. Мне стыдно. Я не просила. Я — нищая, но не нищенка! Собираюсь постучать к нему, чтобы вернуть и сказать, что справлюсь сама.

Но потом открываю холодильник. Там — полпакета молока, кусок сыра и яйца. И всё! Деньги кончаются. Грантовая заявка ещё не подана, а есть действительно хочется. За двоих. Иду на запах.

Забираю контейнер. Несу на кухню. Разогреваю. Ем. Очень вкусно и сытно. Кто-то впервые за долгое время подумал не о том, как я выгляжу, а что мне нужно.

На следующий день — новый контейнер. И снова записка: «На ужин. Творог с зеленью. Кальций».

Так продолжается каждый день. Иногда — суп в термосе. Иногда — запечённые овощи. Он не заходит, не ждёт благодарности. Забирает вымытую посуду, оставляет еду и уходит. Я перестаю сопротивляться. Принимаю как данность. Как дождь или солнце.

Однажды, когда я возвращаюсь из женской консультации (пришлось ехать на двух автобусах, спина болит адски), я нахожу у двери не еду. Книгу. Толстый научный сборник «Современные наноматериалы: синтез и применение». На первой странице — закладка. Я открываю. Там статья о биосовместимых полимерах. Одна из тех, которую я искала для своего обзора, но не могла найти в открытом доступе.

Я стучусь в его дверь. Открывает не он — обитая деревом, железная створка отъезжает сама. Зову:

— Алексей! — в ответ тишина.

Прохожу по коридору, останавливаюсь в дверях просторной комнаты.

Он сидит за столом, перед ним три монитора с бегущими строками кода и графиками. Работает. На голове наушники. Он снимает их, оборачивается.

— Книга… — выставляю перед собой нетолстый том, показываю пальцем на название.

— Вижу, — кивает он. — Думаю, вам пригодится. Для работы.

— Откуда вы знаете, чем я занимаюсь?

— Слышал разговор по телефону. Вы обсуждали полимеры с коллегой. Плохая звукоизоляция, — поясняет он без тени смущения.— Стены тонкие, выдают информацию, даже если она тебе не интересна…— Пожимает широкими плечами. — Вынужден слушать.

Добавляю про себя: «Особенно, если ты хочешь её знать». На него невозможно злиться. Удивляет другое:

— Но это… специализированное издание. Его нигде нет.

— У меня есть доступ к закрытым базам, — говорит он так же просто, как сказал бы «у меня есть молоток». — По работе. Если нужны ещё материалы — скажите темы.

Он возвращается к мониторам. Разговор окончен. Я стою с книгой в руках, чувствуя себя одновременно потрясённой и… защищённой. Этот человек, с лицом, изуродованным войной, с хромотой, видит не только сломанные двери в квартире. Он знает о почти сломанной карьере брошенной беременной женщины. И молча, без лишних слов, протягивает инструмент для починки.

Проходит ещё несколько недель. Живот становится огромным. Передвигаться тяжело. Работа над грантом идёт медленно, но идёт. Алексей иногда задаёт уточняющие вопросы по статьям, которые находит. Коротко, по делу: «Вас интересует кинетика распада или устойчивость структуры?» Он явно разбирается. Не на моём уровне, но достаточно, чтобы понимать суть.

Денег почти не осталось. Ругаю себя, что согласилась на развод. Проклятая гордость. Могла продолжать жить в свой квартире и… Естественный вопрос: «что?» прерывает стенания. Антон не давал бы ничего в любом случает. Не брать же мне бухгалтерию его офиса штурмом? Продавала бы вещи? Я? Горько всхрюкиваю вместо ответа.

Привычка «жить хорошо» и необходимость купить хоть что-то в эту квартиру помогли растратить декретные в первый же месяц.

Паника, тихая и липкая, начинает подползать по ночам. Что будет, когда родится ребёнок? Где я возьму на памперсы, на кроватку, на врачей?

Однажды вечером всё накатывается с особой силой. Я сижу за столом, передо мной — счёт за коммуналку, который я не могу оплатить, и черновик гранта, кажущийся мне полной ерундой. Всё это — на фоне дикой усталости, боли в спине и осознания полного, тотального одиночества.

Антон добился своего. Мне придётся ему звонить и просить помощи. Опускаю голову на стол и плачу. Не рыдаю. Поскуливаю тихо, безнадёжно, уткнувшись лбом в деревянную столешницу.

Стук в дверь. Чёткий, костяшками. Сосед. И он не отстанет.

Я быстро вытираю лицо, пытаюсь взять себя в руки. Открываю.

Алексей стоит на пороге. Он, нахмурившись, смотрит на моё распухшее от слёз лицо. Видит моё отчаяние. Он всё всегда видит.

— Входите… — Предлагаю хрипло.

Он делает шаг вперёд, закрывает за собой дверь и не останавливаясь, проходит дальше. Замирает посреди комнаты, не присаживаясь. Взгляд шарит по заваленным счетами столу, по открытому ноутбуку.

— Сроки поджимают? — спрашивает о гранте.

— Всё поджимает, — выдавливаю я. — И деньги, и время, и силы.

Он молчит. Смотрит в окно, на вечный полумрак двора-колодца. Потом поворачивается ко мне. Всегда непроницаемое лицо, на секунду становится ещё суровее.

— У меня есть предложение. Деловое.

Смотрю на него, не понимая. Какое дело может быть у нас с ним?

— Выходите за меня замуж, — предлагает он. Ровно. Без интонации. Как будто говорит «передайте соль».

У меня отвисает челюсть. Я не уверена, что расслышала правильно. Брови сходятся у переносицы. Переспрашиваю:

— Что?..

— Выходите за меня замуж. Формально. Фиктивный брак.

В голове пустота. Потом — взрыв недоумения, стыда, какой-то дикой нелепости.

— Вы… вы что, смеётесь?

— Я не шучу, — он абсолютно серьёзен, и видно, что это правда. У этого человека напрочь отсутствует чувство юмора. — Я контрактник. Бывший детдомовец. У меня нет родни. Есть страховка, которую выплатят в случае гибели или тяжёлого ранения. Есть военная пенсия по инвалидности, которая будет причитаться моей официальной супруге в случае моей смерти. Это — деньги. На них можно купить нормальное жильё. Обеспечить ребёнка.

Я слушаю его монолог, и мир переворачивается. Это не предложение руки и сердца, а — презентация бизнес-плана. Холодный, жестокий, прагматичный расчёт.

— А вам… что с этого? — спрашиваю, после прокашливания.

— Мне — спокойствие, — отвечает он. — И моя фамилия у вашего сына. Я буду знать, что о вас и о ребёнке есть кому позаботиться. Что если со мной что-то случится, вы не будете в такой… — он оглядывает комнату, — ситуации. Это взаимовыгодно. Вы получаете финансовую страховку и статус замужней женщины, что облегчит многие вопросы. Я получаю наследника и уверенность, что мой последний долг перед государством, которое меня вырастило, выплачен. Я верну его не в казну, а конкретным людям, которые в этом нуждаются.

Он говорит о себе как об инструменте. О ресурсе, который можно использовать. И предлагает мне этим ресурсом воспользоваться.

— Поверьте, я получаю гораздо больше, чем вы,— подталкивает он меня к решению.— Вы очень нравитесь мне. Я буду счастлив, если решитесь пойти за урода.

Последние слова пропускаю мимо ушей. Здоровая сторона лица симпатичного мужественного мужчины, рост, мощь фигуры — компенсируют шрамы. Во мне борются чувства. Унижение. «Он предлагает из жалости». Но нет — в его глазах нет жалости. Есть только расчёт. Рациональность. Либо это… Солдатский долг — не оставлять своих в беде.

— Это же афера какая-то, — слабо возражаю. — Подлог.

— Нет. Это законный брак. Со всеми правами и обязанностями, которые мы оговорим отдельным договором. Никаких личных претензий. Мы — соседи. Партнёры по взаимовыгодному соглашению. Всё.

Я смотрю на него. На этого странного, страшного, абсолютно чужого человека, который чинит двери, носит еду, находит научные статьи и теперь предлагает заключить сделку на свою жизнь.

Взгляд падает на живот. На маленького человечка, который полностью зависит от меня. От моих решений. Сейчас я выбираю между гордостью и его безопасностью. Между иллюзией самостоятельности и реальным шансом дать ему нормальное будущее.

Я — учёный. Я привыкла работать с фактами, с логикой, с формулами. И вот передо мной — формула выживания. Жестокая, циничная, но… работающая. Что мне дал брак по сумасшедшей любви к Антону? Противоположности притягиваются на определённое время, но жить в паре, если у вас совершенно разные ценности — невозможно. Алексей близок мне по духу. Он помогает, а не унижает. Я привыкла и перестала замечать его шрам.

— А если… если вы встретите кого-то? Захотите настоящую семью? — спрашиваю последнее, что приходит в голову.

Он пожимает плечами.

— Маловероятно. А если и случится — расторгнем договор. Без претензий.

Всё просчитано. Всё предусмотрено. Никаких эмоций. Только логика.

Он тоже выводит формулы. Честные формулы без иллюзий. Я делаю глубокий вдох. Воздух в комнате пахнет сыростью, старыми книгами и… решимостью.

— Хорошо. Я согласна. На ваших условиях.

Он кивает. Один раз. Коротко.

— Завтра я принесу проект договора. И список документов для ЗАГС-а. Это быстро.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь одна посреди своей убогой комнаты, с оглушительным пониманием того, что только что произошло.

Я не продала себя, а заключила стратегический союз. С человеком, который не обещал мне любви, не клялся в верности, не говорил красивых слов. Он предложил ресурсы и защиту в обмен на выполнение одной формальности. И свою собственную, странную форму спокойствия.

Я подхожу к окну, кладу руку на живот.

— Всё будет хорошо, — шепчу малышу. — У нас теперь есть союзник. Самый надёжный из всех возможных. Тот, который не предаст. Потому что для него это — вопрос чести и логики. А не чувств.

Впервые за много месяцев я чувствую не пустоту и страх, а твёрдую почву под ногами. Жестокую, каменистую, неприветливую. Но — реальную, на которой можно строить.