Глава 3 · Революция, о которой так долго говорили

'Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде.

Для неё требуется ещё, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде'

В. И. Ульянов (Ленин)

«Маевка революционного пролетариата» 1913 г.

Трудно не догадаться, на кого свалилась вся организационно-бумажная волокита, связанная со смертью папы.

— Галя, вы и так уже все там знаете. Вам с Колей будет проще и быстрее, — вздыхала, заливаясь слезами, мама.

— Конечно — конечно, не волнуйся… Мы все сделаем.

А что ещё могла сказать глубоко беременная почтительная дочь рыдающей матери?

Мне оставалось только выдохнуть, прожевать очередную таблетку валерьянки и вместе с мужем поехать по давно и печально известным инстанциям за свидетельством о смерти, в бюро ритуальных услуг, на кладбище и в церковь, мама же сказала:

— Чтобы все по правильному сделать. Как положено. Достойно.

Да, пока мы суетились с организацией похорон, плюс ещё зацепили разбирательства о пожаре в автосервисе, окончившиеся оплатой скромной страховой премии владельцу, которым оформлен был Сергей Михайлович, матушка вдохновенно страдала.

Причём настолько вдохновенно, что баба Поля, посидев с ней три дня, махнула рукой и уехала домой, а мне по телефону выдала неожиданное:

— Вечно мать твоя из крайности в крайность… только Миша помер, мгновенно забыла, что он пил похлеще отца и теперь голосит, страдалица, на кого он ее покинул… Ну и вечное у нее награждение непричастных тоже опять началось.

В первый момент я не поняла, о чем она, но длилось это ровно до тех пор, пока на следующий, после поминок, день не явилась отдать маме все оформленные документы.

В доме пахло корвалолом и валерьянкой, а ещё неожиданно церковным воском и ладаном. Было странновато, ведь мы никогда не были сильно набожными или религиозными.

Мама полулежала в кресле с компрессом на лбу. Шторы в комнате оказались задёрнуты, перед портретом папы в траурной рамке на столе горела свеча, а вокруг кресла матушки были разбросаны использованные бумажные салфетки.

Мама то плакала, то причитала, а рядом на диване с ярко выраженным страданием на лицах сидели Жанночка и Серёжа.

Очень хотелось спросить, по какому поводу сборище, но просто не нашлось сил. На этот раз беременность давалась сложнее, чем в юности, спать и плакать хотелось постоянно, да еще и низкий гемоглобин портил картину.

Ну и в целом похороны — не самое жизнеутверждающее мероприятие, а когда они шли у тебя чередой, то вера в светлое будущее начинала таять.

Нужно отметить, что родственники всегда умудрялись внезапно что-нибудь такое запоминающее мне сказать вроде бы и вежливое, но не слишком приятное.

Когда я отдала документы и начала прощаться, мать вытерла слёзы и скупо заметила:

— И в кого ты у нас такая выросла, Галка? Сухарь сухарем. Вот Жанночка с Серёжей — они все понимают. Так поддерживают меня, а тебе хоть свадьба, хоть похороны — всё равно. И всегда ты всем недовольна.

Я так обалдела, что, честно, не нашлась с ответом и просто молча ушла.

И на сорок дней, вместо того чтобы устраивать огромное семейное сборище, выключила телефон, съездила с утра к отцу на могилу, поплакала, а потом вздохнула:

— Утешает то, что теперь он в лучшем из миров. А у нас жизнь продолжается. И нужно её как-то жить, при этом не спеша к нему навстречу.

После моего демарша, матушка обижалась на меня почти год, и за это время успела переехать в Иссык, поближе к Серёже, оставив мне бабу Полю.

Я, естественно, не возражала, памятуя огромную помощь бабушки с Алиной. Но и на повторение ситуации с Тасей не рассчитывала, все же лет дорогой родственнице было уже прилично за семьдесят.

С рождением второй дочери мама, Сережа и Жанна поздравили… Колю.

— Ну, они, короче, рады, шлют наилучшие пожелания и все такое, — с некоторым недоумением рассказывал мне муж, явившись вечером в роддом.

— Да, мои родственники — удивительные люди. Я, видимо, никогда их не пойму, — пробормотала задумчиво.

В тот момент меня больше интересовало: это мне кажется или Тася на свету начала отливать желтизной?

Я же всегда со всем справлялась?

Ну вот и очередной вызов реальности исключением не стал.

А дальше жизнь помчалась быстро, только успевай поворачиваться: подгузники, прикорм, первые шаги и синяки у младшей, последние классы школы и юношеские приколы у старшей, какие-то кризисы на работе у мужа, все сильнее сдающая баба Поля.

Мы в этом бесконечном беличьем колесе неслись с огромной скоростью. Остановиться, оглядеться и подумать о смысле бытия, естественно, не успевали.

Ну и периодические звонки от матери с очередными претензиями и обидами, конечно, разбавляли картину нашего благополучия. К ним я относилась с терпением, потому что, ну, это же мама? Она одна, понимать надо.

Дети наши росли, активности их отнимали у нас с Колей много времени и средств, но это было «благое дело», так что мы не роптали.

Также в жизни моей появились как-то незаметно обязательные и регулярные посещения мамы и бабушки, которые по-прежнему обитали по отдельности, категорически отказываясь съезжаться или перебраться к нам, чтобы упросить мою задачу по поддержанию их бытия на достойном уровне.

Визиты эти были не только с целью привезти продукты, сделать уборку и помочь по хозяйству, но ещё и обязательно посидеть, выслушать все сто пятьдесят четыре истории их юности и детства — ведь это же важно, они соскучились, а мы так редко их посещаем и все на бегу.

— Коля, ты же понимаешь, что нельзя их игнорировать, иначе атмосфера в семье накалится и станет абсолютно непригодной для жизни? — вздыхала, когда муж в очередной раз забирал меня, изрядно утомившуюся, из Иссыка.

— Странно, что Жанночка и Сережа посещают маму только по праздникам, — усмехнулся Говоров, но, как и всю жизнь до этого, отнесся к моей родне снисходительно и с изрядной долей сарказма.

Выходило, что мы с мужем были все время чем-то нужным и важным заняты, а на отдыхе больше увлекались стратегическим планированием, чем собственно расслаблением и релаксом.

— Ну, такова реальность, — шутил Коля. — Хочешь жить — умей вертеться…

— А хочешь жить хорошо — прибавь оборотов, — улыбалась с пониманием.

Да, наш быт казался устроенным, но почему-то нет-нет, да и поскрипывал на зубах песочком.

Однако все, затолканные в самую глубь души надежды, мечты и стремления, никуда не пропали, и даже временами пытались вырваться на волю, внося сумятицу и сея хаос внутри меня.

А потом неожиданно в жизни моей случился очередной горький рубеж.