Глава 36

Время замедлилось до леденящей прозрачности. Черный овал гранаты, вращаясь, летел по низкой дуге прямо на нее. Безумные глаза метателя, уже не видящие ничего, кроме грядущего взрыва. Искаженное болью и беспомощностью лицо Яна, застывшего на колене всего в десяти шагах, но бесконечно далеко. Рев мотора «Мерседеса» — Тихон пытался рвануть вперед, чтобы прикрыть ее корпусом, но колеса буксовали в грязи.

Умереть? Сейчас? Здесь? В этой грязной пустоши, после всего?

Мысль была холодной и четкой. Нет страха. Только жгучее, невыносимое нежелание. Нежелание оставить Яна одного с этой тьмой, с тайной Шрама, с этим проклятым "сенатором". Нежелание, чтобы ее смерть стала его последним воспоминанием.

Граната была уже в метре от земли, в двух шагах от нее. Броситься на землю? За машину? Но взрывная волна… осколки…

Ее взгляд упал на тело Анатолия, на темную лужу крови, смешанную с грязью. На пистолет Шрама с глушителем, лежащий рядом, в сантиметрах от его безжизненной руки. Тот самый пистолет, что убил предателя.

Движение было чистой адреналиновой реакцией, без мысли, без расчета. Оливия рванулась не отгранаты, а к пистолету. Она нырнула вниз, скользнула рукой по липкому асфальту, пальцы нащупали холодную, маслянистую рукоять «Глока». Вес был неожиданным, чужеродным.

Она вскинула оружие. Не целясь. Просто в сторону безумца, который, бросив гранату, замер, ожидая огня и смерти, его рот растянулся в немом крике торжества. Пистолет дернулся в ее руке, отдача ударила в запястье, больно. Она даже не услышала хлопка глушителя — его заглушил рев в ушах и бешеным стуком сердца.

Пуля ударила безумцу в живот. Он согнулся, его торжество сменилось гримасой непонимания и боли. Он рухнул на колени.

Граната коснулась земли.

БА-БАХ!

Оглушительный удар бросил Оливию на бок. Ее ударило о дверь «Мерседеса» с такой силой, что все потемнело на мгновение. Горячий ветер, несущий запах гари и развороченной земли, опалил лицо. В ушах стоял пронзительный звон. На нее сыпались комья грязи и мелкие осколки. Что-то горячее и острое впилось в предплечье — осколок или камень.

Она лежала на спине, не в силах пошевелиться, глядя в черное, затянутое дымом небо. Дышать было больно. Где пистолет? Она не чувствовала руки.

— Оливия! Оливия!

Голос Яна. Близко. Охрипший, срывающийся. Руки подхватили ее, перевернули. Его лицо возникло над ней, исцарапанное, в крови и саже, с безумным страхом в глазах. Он что-то кричал, тряс ее за плечи, но она слышала только звон и приглушенные звуки, как из-под воды.

— …жива? Оливия! Отвечай!

Она моргнула. Попыталась кивнуть. Боль пронзила голову и руку.

— Рука… — прошептала она, и голос показался ей чужим.

Ян схватил ее за предплечье выше раны. Его пальцы были твердыми, но нежными.

— Осколок. Неглубоко. Держись. — Он сорвал с себя шарф, начал накладывать жгут выше раны. Его движения были быстрыми, точными, но она чувствовала дрожь в его руках. — Тихон! Машину! Сейчас же! — заорал он.

Тихон, бледный, с окровавленным плечом, уже сидел за рулем. Мотор взревел. «Мерседес» дернулся с места.

Ян подхватил Оливию на руки, как ребенка. Она прижалась к его груди, чувствуя жесткую броню жилета, запах пороха, крови и его собственный, знакомый, родной запах. Смешанный с запахом смерти.

Он бросил взгляд туда, где секунду назад лежал безумец с гранатой. Там была только воронка, дым и кровавые обрывки. Потом его глаза метнулись к телу Шрама. К его застывшему, мертвому взгляду, все еще устремленному в никуда с тем же ядовитым предупреждением.

"Сенатор… он сожрет тебя…"

Ян стиснул зубы. Он прижал Оливию крепче, чувствуя ее слабое дыхание у своей шеи.

— Жива, — прошептал он себе под нос, больше утверждение, чем констатация. — Ты жива.

Он втолкнул ее на заднее сиденье «Мерседеса», запрыгнул следом.

— Гони! — скомандовал он Тихону, не отрывая рук от Оливии. — Быстрее! В безопасную!

Машина рванула с места, разбрасывая грязь, увозя их из ада пустоши. В зеркале заднего вида мелькнули последние вспышки выстрелов, силуэты людей Яна, добивавших остатки людей Шрама. И два темных пятна на асфальте — Анатолий и его убийца.

Оливия закрыла глаза. Боль пульсировала в руке и висках. В ноздри ударил резкий запах лекарства — Ян доставал аптечку. Но она чувствовала его руки, его дыхание, его взгляд, прикованный к ней. Она была жива. Она сделала выбор. Она выстрелила.

Но цена этого выбора, цена слов Шрама, цена того, что их ждало за пределами этой пустоши — все это висело в воздухе тяжелее дыма от взрыва. Как клятва крови, как приговор. Сенатор… Кто он? И какого выбора потребует он от них теперь?