Глава 14

Рома

Проверки. Одна за другой. Словно именно сейчас, именно в этом квартале все решили обратить внимание на наш НИИ.

Налоговая полностью перетряхнула бухгалтерию поставив учет на паузу, выискивая нестыковки в расходовании целевых средств, досконально рассматривая каждую копейку, выделенную на те или иные исследования.

Аудит, который к нам направили из головного офиса занимался тем же, толь трясли еще жестче.

Отчеты, формы, бланки, снова отчеты. Журналы ведения операций, все записи по выездным “полевым” работам, командировочные, чеки, билеты. Я не успевал не то, что вести текущую работу — за последние два месяца я отказался от дипломников. Те, которые пришли ко мне раньше требовали вернуть авансы.

Они названивали, писали в социальных сетях, угрожали, что расскажут моему руководителю о том, что я пишу работы за них и напрямую договариваюсь с деканами о будущей защите дипломов. Сраные молокососы и мажоры — думают, что этим меня можно пронять.

Я с Кузьминым Вовкой, нашим главным, прошел и не через такое дерьмо. Мы оба знаем кто в чем перепачкан, так что санкций и репрессий с той стороны не боюсь, потому что он боится их вместе со мной.

По крайне мере хочется в это верить.

Жить в доме с Любовью Викторовной стало совершенно невозможно. Недавно любимая и мировая свекровь превратилась в настоящую мегеру, которая требовала, требовала и требовала. Причем список требований был до того разнообразен, что мне порой казалось, что целыми днями она только тем и занимается, что выдумывает их.

Сходите в магазин, погасите счета по ипотеке, заплатите за половину коммуналки, перетащите мебель — то есть не просто кресло, а полностью сделать перестановку в гостиной. Переберите полки с книгами — а там целый шкаф.

И я был терпеливым сладким зайчиком ради ее стряпни и Беллы, которая то хотела съехать от мамы (лишь бы глаза ее не видели), то остаться, потому что больше поддержи получить не от кого. Даже на меня она теперь смотрела не так как раньше — без обожания и огонька в глазах. Словно я для нее стал лишь источником денег и раздражения.

— Это все гормоны, — со знанием дела сказал мне адвокат.

Федор Бельский — невысокий мужчина, с умными глазами спрятанными за круглыми очками и щеками, как у хомяка, выглядел слишком добродушным, но как говорили знающие люди — именно это и вводило в заблуждение даже самых его опытных соперников. Каждого из них он изучал досконально, вычислял сильные и слабые стороны, обводил вокруг пальца, тем самым добиваясь от противоположной стороны полной капитуляции.

— Мне кажется это просто придурковатость, — бросил я, накидываясь на свой фо бо.

Мы назначили встречу во вьетнамском ресторанчике недалеко от моей работы. Здесь было вкусно, а главное недорого, а я как раз был голоден и за последний месяц недополучил несколько десятков тысяч возможной личной выручки.

Напротив же сидел тот, кто мог бы обеспечить мне все с лихвой, правда чтобы оплатить его услуги пришлось залезть в свою копилку.

А еще чтобы оплатить тещину ипотеку.

— Все может быть, Роман Васильевич, но лучше вам так на будущую супругу не агриться. А еще лучше с нынешней развестись мирно.

— Разве не для этого я вас нанял?

— Именно.

Я продолжал обедать. Времени было не так уж и много — знаю, что от меня ожидал очередной отчет с очередными данными по результатам работы — желательно с хорошими данными. Если аудиторы придут к выводу, что наше исследование не имеет результатов, то его могут закрыть, а значить сократить мою зарплату вдвое, а это станет настоящей катастрофой.

— Так и какие у нас шансы? — спрашиваю нетерпеливо.

— Никаких. Ни-од-но-го шанса нет.

Бельский берет салфетку с колен и неторопливо, слишком картинно промокает кончики губ.

— Я, блядь, не понял?

— А по-моему все предельно ясно, Роман Васильевич, — тон юриста меняется, становится холодным и стальным. И это никак не вяжется с его внешностью аляповатого весельчака и балагура. — Вы позвонили мне и обрисовали картину совершенного иного характера, чем я имею возможность наблюдать. Ваша пока еще супруга, Мария Чернышёва, владеет всем тем имуществом, на половину которого вы хотите претендовать и получила его до брака. В споре о разводе и моральной компенсации скорее она, а вы, окажетесь на коне. Своим защитником эта без сомнения умная женщина выбрала не кого-то, а Максима Титова — этот самодовольный болван брался за самые безнадежные случаи, а здесь ему и мизинцем шевелить не придется. Судья априори будет на его стороне.

— Но…

Я пытаюсь возразить, пытаюсь сказать хоть что-то, но Бельский поднимает руку.

— Нет никаких “но”. Репутация Марии кристально чиста. К тому же, как я узнал, она недавно перенесла потерю ребенка, которой способствовали ваша теща и будущая жена — Мирабелла, сестра Марии.

— А если не так уж и чиста? — зло бросаю я.

— О чем вы? — юрист заинтересованно наклонил голову, рассматривая меня так, словно перед ним кусок чего-то не очень приятно пахнущего.

— Репутация. Если ребенок, которого носила Маша был не мой.

— Если можете доказать, то теоретически… только теоретически мы можем пойти с этим в суд. Но имейте в виду, ваши слова и ваши махинации не прокатят, если под ними не будет стопроцентной доказательной базы. Я своей репутацией дорожу. Позвоните, если у вас будет что-то действительно стоящее.

Официант приносит счет. Правила этикета диктуют мне необходимость оплатить и за себя и за своего гостя, ведь именно я пригласил его на обед.

Нехотя извлекаю кредитку из бумажника и прикладываю к валидатору в руках прыщавого студента. Тот выдает чек почти на три тысячи. Представляю искаженное злобой лицо Любови Викторовны и ее мысли о том, что эти деньги я мог бы использовать с большей пользой, если бы брал обед “с собой”.

Насрать.

Хотя бы поесть я могу на свои деньги так как хочу сам!

— Спасибо за обед, Роман Васильевич.

— И вам не хворать. Я позвоню.

— Конечно-конечно. И в качестве небольшого бонуса, так как ваша ситуация кажется безнадежной эту консультацию я вам дарю, даже не буду брать за нее свой обычный гонорар.

И с этими словами он вышел из-за стола быстрой походкой направляясь на выход.

А мне на телефон пришло сообщение от Кузьмина, из которого сразу стало ясно — случилось что-то плохое.

“Чернышёв, либо ты явишься на рабочее место через двадцать минут, либо ты уволен!”

***

Плохо. Если Кузьмин орет в сообщениях — а написать сообщение больше чем в три слово для него невероятный подвиг — значит случилось что-то реально очень серьезное.

И тон его еще этот, который так и чувствуется в каждом слове. И восклицательный знак.

Я ему что — собачка что ли?

Нет житья ни на работе, ни дома.

В отчаянии думаю о том, что раньше такого со мной не случалось. Никогда еще в нашем институте не было таких проверок и проблем. Да даже если и были, то всегда обходили меня стороной. А теперь болтаюсь как неприкаянный.

Домой идти не хочу, там Белла со своими капризами и гормонами. Все требует, требует, требует от меня практически невозможного. Словно бы не видит как я гну спину, как стараюсь выкрутиться и найти способ получить от Маши хотя бы часть имущества. А теща моя? Требует еще больше и тут даже комментарии излишни.

До НИИ от ресторана минут пятнадцать если быстрым шагом, но тогда я взмокну и буду вонять как та самая псина. А на такси тратиться не собираюсь. Достаточно того, что я откормил сморчка адвоката.

К кабинету директора подхожу ровно за минуту до конца отведенного мне срока. Молоденькая аспирантка выглядит свежо. Кажется раньше я ее не видел. Правда взгляд у нее запуганный. Кузьмину только таких и подавай, робких и кротких, чтобы можно было использовать без опаски, что такая нарисуется на пороге дома с приплодом в руках.

Так было с тем, кто занимал это кресло до Володи — развлекался с младшими научными сотрудниками и одна из них — девушка не высоких моральных принципов, но достаточно высоких запросов — заявилась в квартиру, где он проводил рождественские праздники со всей семьей. Жена, дети, тесть с тещей, родители и еще несколько родственников смогли оценить по-настоящему уникальный подарок.

В свое оправдание тот лишь сказал, что по своей природе мужики полигамны, поэтому со своей любвеобильностью сделать ничего не мог.

Согласен — аргумент железный, но нужно же быть умнее. Хотя бы как Кузьмин, или вот я.

— Рома, проходи, не мнись у порога, — слышу окрик, прохожу в кабинет. — И дверь закрой плотно.

Делаю как говорит Володя.

— Садись.

— Хорошо.

Он продолжает сосредоточенно смотреть в монитор, потом быстро и громко печатает. Звук клавиатуры треплет нервы, но раз так нужно, то я подожду. Наконец Кузьмин отвлекается и корпусом уже разворачивается ко мне.

— Так что случилось? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Ничего хорошего, Рома. Ты же в курсе того, что у нас тут сверху до низу трясут, — киваю, потому что я еще как в курсе. — Тогда ты точно знаешь, что они должны что-то найти, а значит будет и тот, кто за это ответит.

Знаю, но то что мне прямо сейчас приходит на ум совершенно не нравится. Лоб покрывается испариной. Вообще то я не склонен к обильному потоотделению, но сейчас как назло с меня течет.

— Ближе к делу.

— Хорошо. Ты должен уйти, Рома, — отчеканивает он.

— У тебя нет никаких оснований меня увольнять, — рычу, повышая голос.

— Есть. Мы оба об этом знаем.

Черт. Действительно есть и действительно он знает.

Но если Вова думает, что я самолично и без сопротивления отдам свою пусть и не самую солидную, но совершенно заслуженную должность так просто — то хрена ему лысого. Это мое место, моя работа. Мое — все!

По хорошему сейчас мы с ним должны быть по совершенно противоположные стороны этого дешевого стола между нами. И ему повезло оказаться сыночком какого-то там советника при ком-то важном в правительственной комиссии по назначению директоров для научных институтов. И я и Кузьмин понимали, что по профессиональным навыкам место мое, а по связям и блату — его.

— Я не прошу тебя уволиться. Возьми долгий отпуск, затем академ, затем напишешь на декрет, когда твоя Мирабелла родит.

— Что? — от неожиданности задыхаюсь.

— Да не переживай. Я многое знаю, и про то что ты разводиться удумал с Машей тоже знаю. Не мое это дело, но в этом случае ты редкостный дурак, Рома. Жил с ней — не тужил. А сестра ее, конечно, хороша, но я очень удивлюсь, если у вас…

Звонит телефон и Вова прекращает свой неуместный тошнотворный монолог. Он косится на аппарат. Номер, который высветился на определите заставляет Кузьмина нахмуриться, но при мне трубку не берет.

— В понедельник иди в кадры, и без фокусов, Чернышёв. Если не поступишь как говорю я — то вылетишь отсюда как пробка. Никто на твои достижения смотреть не будет и я в том числе. Это все.

Он отворачивается, а это значит, что разговор окончен.

Вылетаю из кабинета громко хлопнув дверью. Аспирантка вжимает голову в плечи от страха.

По хер.

Не знаю куда идти и что делать. Хочется напиться и чтобы обо мне позаботились. Как раньше, как было… недавно.