Глава 30. Настя

— Я больше так не могу! — произношу я в пространство и цепляюсь за руль, — Я за этот визит к диетологу потеряла, наверное, половину нервных клеток.

— Ну, не утрируй! — смягчает Манюня.

Голос её наполняет салон. И кажется, Машка сидит со мной рядом. Но я в машине одна. И мы говорим по смартфону. Благо, есть громкая связь.

— Я не утрирую, Маш! — возражаю, — Ты б видела, как она вела себя! Как будто я ей никто. За что она так со мной, а?

Слёзы уже наступают. И я прогоняю их. Жму на педаль, обгоняя Оку.

— Солнышко, я тебя понимаю, — пытается Машка утешить меня, — Уж кто, как ни я? Но ты придаёшь этому слишком большое значение. Это пройдёт!

— Когда? Когда это пройдёт? — тороплю я её. Словно Машка действительно знает ответ.

Вспоминаю Дианку. Её хмурый взгляд и попытку сбежать, когда она осознала, к кому на приём привела её мать.

— И что диетолог сказал? — прерывает мои размышления Машка.

Вздыхаю:

— Расстройство питания диагностировал. Первичные признаки ложной анорексии.

— Ложной? — удивляется Машка, и я представляю, как она хмурит свои идеальные брови, — Это как ложные опята?

— Это как подростковый бойкот! — поправляю её, — Он сказал, диетолог, что это не истинная анорексия, а просто уход от проблем. И спросил…

Набираю в грудь воздуха.

— Что? — требует Машка.

— Всё ли у нас в порядке дома, — завершаю я фразу.

— И что ты сказала?

— Не я! — восклицаю, — Диана! Она объявила, что её мать, то есть я, выгнала папу из дома.

— Да что ты? — Машкин голос даже осип от испуга.

— Ну, а мне каково?

— Стопудово Самойлов ей в уши поёт! — выносит подруга вердикт.

— Я спросила её после приёма, — отвечаю со вздохом, — Говорю, это отец тебе так объяснил? А она говорит: «мне и не нужно объяснять, я и сама вижу». А ещё…

Слёзы снова грозятся потечь по щекам.

Я вздыхаю.

— Что ещё? — истерично торопит подруга.

— Она мне сказала: «Ты никогда не любила отца», — говорю.

Вспоминаю жестокий, холодный, невидящий взгляд своей дочери. И то, как она развернулась, ушла, молча села в машину. Не дожидаясь ответа. Не давая возможность себе возразить.

— Насть, ну, Насть, ну сучка она малолетняя, вот она кто, — изрекает подруга.

— Потише! Она ж всё-таки дочка моя.

«Хотя, да», — думаю про себя. Ту боль, что я ощутила в тот раз, не сравнить даже с болью предательства мужа. Та уже улеглась, а эта горит синим пламенем…

— Хочешь, я с ней поболтаю? — предлагает Манюня.

— Ага, — замечаю с ехидством, — Вставишь на место мозги?

— Ну, кто-то же должен! — кичится она. Хотя у самой…

Старший сын привёл девушку в дом и намерен жениться. Средняя где-то тусит допоздна. А младшая, Соня, та — ангел, пока не услышит в свой адрес такое противное слово «нельзя».

— Ты со своей когортой разберись сначала, — смеюсь.

— Ну, вот! Ты смеёшься! Это уже хорошо, — радостно клацает Машка. И я представляю её с сигаретой в руках.

Справа вижу больницу. Привычный белёный фасад. За которым меня ожидает привычный осмотр. Но самое главное — порция юмора.

— Манюнь, мне пора!

— А куда ты? — интересуется Машка.

— Да в больницу, к маммологу.

Она усмехается:

— Опять сиськи мять? А Витя-то знает, чем ты там занимаешься? Кстати! Когда же ты нас познакомишь уже?

— Всему своё время, — говорю я задумчиво.

Машка знает о многом. Но только не о причине визита сюда. Она думает — это я так развлекаюсь. Про опухоль я не сказала. А то бы подруга проела всю плешь…

В кабинете меня уже ждут. Быть знакомой врача хорошо! Никаких очерёдностей, никаких ожиданий. И с порога улыбка во все тридцать два.

— Михаил Дмитриевич? — деликатно стучусь.

— Угу, — навесив на нос очки, отзывается доктор.

Прохожу. Ставлю сумочку. Молча сажусь. Медсестру он уже отпустил. Я обычно к нему прихожу, когда дело к закату. И он предварительно щупает. А после сажает за стол. И бросает игриво:

— Чайку? Или что-то покрепче?

Я с укором смотрю:

— За рулём.

И тогда получаю печеньку и чашку душистого чая. Мы какое-то время болтаем и я убегаю. А Мишка, оставшись один, достаёт коньячок.

Но сегодня Балык молчалив. Хмурит брови и пишет корявым размашистым почерком буквы.

— Светило сегодня не в духе? — говорю я, пытаясь его вдохновить. Получается!

Балыков поднимает глаза, улыбается:

— Что, так заметно?

— А то!

Он вздыхает. Да так глубоко и печально, что я сомневаюсь: а это действительно он? Балыков не грустит! Он всегда улыбается! Или всё-таки, не всегда?

— Что-то случилось? — интересуюсь я как бы между прочим.

— Ааа, — отмахнувшись, Мишка снимает очки, — Жена написала, что дочь в этом году не приедет ко мне. Якобы визиты в Россию к отцу на неё плохо влияют.

Он усмехается. А я не могу осознать. Жена? Дочь? Это он про кого?

— Ты ж говорил мне, что не был женат? — пытаюсь узнать.

Миша вздыхает:

— Мало ли, что я там говорил. Брехло я, Насть! Брехло! По мне разве не видно?

Я щурюсь:

— Неа.

Он улыбается:

— Кучинская ты, Кучинская. В людях не смыслишь вообще ни фига!

— Подумаешь, — я пожимаю плечами, но тут же берусь уточнять, — Так… ты женат, значит?

— Был, — поправляет меня Балыков, — Развёлся после семи лет брака. По её инициативе, кстати.

Я хмурюсь:

— Так что, выходит, она тебя бросила?

— Выходит, что так, — усмехается он, — Ну, мы и не жили как муж и жена. В смысле, не спали уже. Я знал, что она с кем-то крутит. Общается по интернету. Нашла мне замену, свинтила в Америку. Поминай, как звали.

— А дочка? — решаюсь спросить.

Мишка вздыхает. Болезненно так! Будто задела какую-то рану в душе.

— А что дочка? Дочку забрала с собой. У неё теперь новый отец. Эмигрант. Не чета мне.

— А что ты? Ты, между прочим, светило науки, — спешу я напомнить ему.

Но Миша кривится, и отцепляет свой бейджик. Которым гордился.

— Да какой я светлило? Фонарь с мигающей лампочкой.

— Ты себя недооцениваешь, — робко бросаю, пытаясь утешить его.

Не выходит. И Миша, откинувшись в кресле, сидит, одинокий, понурый. Мне даже жалко его! Хочу предложить ему выпить коньяк. Но мне всё равно ведь нельзя! За рулём.

— А ты… ты любил её? — вырывается фраза, которую стоило умолчать. Но слова уже сказаны. И Балык утомлённо кивает:

— Любил. Когда-то давно. Но всякая любовь проходит, знаешь ли. Она как костёр. Если не подбрасывать поленья, то он погаснет. Вот и у нас, очевидно, погасла.

Он сжимает пластмассовый угол стола. И придвигается ближе:

— Я изменил с её лучшей подругой. В отместку! Просто, чтоб знала, что мне всё равно.

— А тебе всё равно? — уточняю я эхом.

— Ты знаешь, — он смотрит в пространство, — Когда-то готов был убить за неё, а сейчас всё равно. Даже страшно! Наверное, я разучился любить.

Я усмехаюсь:

— Любить нельзя разучиться. Это же не навык, а чувство. Оно либо есть, либо нет.

— Ну, вот у меня его нет ни к кому! — раздражается Мишка, — Я теперь потребляю женщин, как пищу. Просто жру без разбора, что под руку попадётся.

— Так значит, про шестерых детей, это правда? — щурюсь я многозначительно.

Балык горделиво пыхтит:

— Да хер его знает. Я так, ляпнул, навскидку. Может больше их, этих детей! Я ж не считал.

— Наверно, с медсёстрами зажигаешь? — пытаюсь поддеть его. Пробудить в нём желание снова шутить.

Мишка, однако, в ответ ужасается:

— Да ты что? На работе ни-ни! Это ж я тебе не свинья! Не сри там, где жрёшь, называется.

Я кусаю губу. Балыков, как всегда! Не утруждается подбирать выражения.

— Это ж ты на одних алиментах разоришься! — фыркаю я.

— Так, а я их плачу? — удивляется Мишка, — Те, кто хотят получить моё семя, имеют такую возможность. А дальше, это уже не моя забота. Решила рожать, так рожай! Я же тебя не просил об этом.

— Хм, — хмыкаю я, — То есть, тебе всё равно, что где-то растут твои дети?

— Абсолютно, — соглашается Миша.

Не знаю, как это расценивать. Балыков удивляет меня правотой и правдивостью. Я бы, наверное, так не смогла.

— А если, к примеру, ты б захотел поучаствовать в жизни ребёнка? Начать всё с нуля, стать отцом. То это было бы по любви?

— Ну, а как же иначе? — произносит он так убеждённо, что сердце моё непроизвольно сжимается. Сама же спросила! Чего удивляешься?

— А… как думаешь, можно залететь? Ну, чтобы не зная об этом, — говорю осторожно. Словно щупаю лёд.

Мишка, сложив на груди свои руки, одетые в белый халат, размышляет:

— В теории можно. Прерванный акт — это первое дело! Выбрать момент и не вытащить вовремя. Даже капелька спермы способна зачать. Ну, и презерватив не даёт стопроцентной гарантии, — он усмехается, — Было такое, что он просто сполз. Представляешь?

— Как это? — хмурюсь стыдливо.

— Ну, так! — вдохновляется Мишка, — В процессе. Остался внутри. А пока извлекали, так я расплескал содержимое.

— Выходит, что член у тебя маловат? — поддеваю я старого друга.

Балыков оскорблено глядит исподлобья:

— Наоборот! Эти гандоны сейчас на какие-то детские письки. А мне только наполовину налез. Ну, я думал, прокатит! Натянул его, как придётся. А потом не почувствовал, как он с меня соскочил.

— Пьяный был что ли? — смеюсь.

— Нуу, — уходит он от прямого ответа, — Подвыпивши, скажем так.

— В общем, — подвожу я итог, — В трезвом уме и здравой памяти такое не происходит.

— Ну, когда дело касается секса, то здравый ум иногда придаёт, — щурится Мишка игриво, и тут же бросает, — А ты что, залетела?

— Я? — удивляюсь догадке, — Да никогда в жизни!

— Да, — подтверждает он, — Ты слишком дотошная баба. Всегда была такой.

— Это можно расценивать, как комплимент? — поражаюсь его красноречию.

— Я — мастер комплиментов, — Миша гладит свой белый халат.

— Это да, — соглашаюсь с притворным восторгом.

Он поднимается. Трёт друг о друга ладони:

— Ну, так то? На осмотр?

Я хмурюсь в ответ и смотрю на него, как запуганный котик:

— Может, не надо?

Но Балыков не намерен меня отпускать без осмотра грудей.

— Надо, Настя, надо, — говорит с сожалением, как в старом советском кино. Будто ему и не хочется вовсе. Но долг вынуждает, — За ширму! Вперёд!

Я послушно встаю. Раздеваюсь по ходу. За ширмой снимаю с себя трикотажную кофту. И… представляю реакцию Вити. Но Миша — маммолог! И ему позволительно «мять мои сиськи», как выражается Машка. А я называю подобное действо — массаж.