Глава 35. Илья

Пиво в стакане такого же цвета, как и глаза у Олежи. Или это мне кажется? Он пьёт, и пенка висит у него на усах. Отрастил себе бороду, чтобы выглядеть старше!

Ему всегда не хватало весомости. Веса. Чего-то всегда не хватало, чтобы быть вровень со мной. Хотя, я, несмотря ни на что, продолжаю считать его другом. Помню, когда я назначил его своим другом на свадьбе, он сказал мне:

— Ты недостоин её.

Мы сидели и пили. Тоже пиво. Но только не из стаканов, а из жестянок. И не в баре, а на окраине города, оставив своих двухколёсных «коней» на дороге. Я был удивлён, хотя и ждал услышать нечто подобное.

— А кто же достоин её? Может, ты? — спросил у Олежки и ткнул его банкой.

Он усмехнулся. Себя он никогда не считал Настиной ровней. Ещё меньшей, чем я.

— Про себя я молчу, — подтвердил он догадку.

Я наехал:

— Давай, говори! Точно ведь метился? Ждал, что я соскочу?

Олег покачал головой. Это сейчас он слегка возмужал. А тогда был совсем худощавый. И бледный, как будто кишка. Я заставлял его бегать, качаться. Подкатывать тоже учил. Только без толку!

Свой навык он тратил на Настю. Ей посвящал сочинённые четверостишия. Хотя и выдумывал всяческих Муз. Якобы, кто-то на курсе его вдохновил. Ага! Так я и поверил.

«Мне снились твои глаза…

Казалось, что я погибаю!

И не было хода назад.

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнём,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви», — в этом четверостишии недоставало лишь имени «Настя».

— Поклянись, что никогда не обидишь её, — попросил меня Лежа.

Я офигел! Поклянись?

— А с чего бы мне клясться? Ты ей брат, или кто?

Он стиснул зубы:

— Поклянись.

— Ну, клянусь, — бросил я, лишь бы отстал.

— Не так, а серьёзно! — рявкнул Олежка. Мы были уже чуть пьяны. От ящика пива осталось всего одна треть.

— Чё, на крови? — усмехнулся в ответ.

Мы с ним были не кровные братья. Разные в принципе. И внешне и внутренне. Но в этот момент он схватил меня за руку, и прошептал, будто речь шла о жизни и смерти:

— Поклянись.

Я психанул. Достал из кармана свой нож, расчехлил. И на глазах у Олежки сделал надрез на руке.

— Вот! — я вручил ему лезвие, — Теперь твоя очередь.

Он нахмурился, глядя, как кровь выступает из ранки. А затем без раздумий, поранил себя. Я прижал наши руки друг к другу. Кровь закапала вниз, и смешалась в единое целое.

— Теперь мы кровные братья, — пояснил я Олегу.

Лицо его было суровым. Будто сей ритуал наделил его силой.

— Теперь ты сможешь зарезать меня, если я нарушу данную клятву, — сказал я осмысленно. И понял, что нож до сих пор у него.

Олег, вдохновлённый содеянным, до сих пор источал первобытный азарт. Очевидно, уже примерял на себя роль справедливого мстителя.

— Клянусь в вечной дружбе, — произнёс вдохновенно.

Я повторил вслед за ним.

— Клянусь в том, что никогда не предам нашу дружбу, — добавил Олег.

— А я клянусь в том, что никогда не предам Настю, — сказал от себя.

Лежа кивнул, усмехнулся. И сунул мне нож, где на лезвии виделась кровь.

— Гляди, а то ответить придётся, — сказал, зажимая порез.

Я взглянул на свой, вытер кровь рукавом.

— Я и сам себе брюхо вспорю, если когда-нибудь сделаю ей больно.

«Любовь и дружба», — думал я. Вот самое ценное в жизни. Потом появился Давид. И я осознал, что самое ценное — дети. Частица тебя самого. То, что останется здесь, на земле, когда твои кости истлеют.

Но вслед за детьми потянулась другая потребность. В деньгах! Я понял, что счастье немыслимо в бедности. «С милым рай в шалаше», — это бред. Ведь шалаш протекает. Ты хочешь его укрепить и украсить. Чтобы сказать себе: «Я это сам». Но, вправду ли сам?

Кем бы я был без неё? Рядовым инженером. Просидел бы всю жизнь взаперти? Ведь это Настя толкала меня на свершения. Это ради неё я вставал по утрам, одевался, топил на работу. И там, в этих стенах, старался, как мог…

Я задираю рукав пуловера. И демонстрирую шрам. Олежа смеётся и делает то же. Его шрам поменьше, и я упрекаю:

— Я знал, что ты крови боишься!

— И ничего не боюсь, — возражает Олежка.

Я щурюсь, тянусь за ключами. Ножик на них раскладной. Туристический. Там ещё есть открывашка и штопор. Вдруг что…

— Вот, — развернув, я кладу на столешницу рядом с Олегом.

Он хмурится. Точно как в прошлом!

— Что это?

— Я нарушил её, — говорю я со вздохом.

— Кого? — вопрошает Олег.

— Клятву нарушил, — объясняю ему, — Я Настю обидел! И ты имеешь полное право зарезать меня.

Он усмехается. Трогает тонкое лезвие. И глядит на меня с интересом:

— Этим тебя не зарежешь. Только зря руки марать! Тут нужно что-то побольше.

Я тру переносицу. Тихо смеюсь:

— Ну, спасибо! В следующий раз приходи со своим.

Я благодарен ему. Честно. Искренне. Что он не предал! Не выдал меня. Когда Настя звонила, ответил отказом. Сказал, что не знает об этом. Заверил, что я никогда бы не стал изменять.

— Нееее, ты ж многодетный отец! — ухмыляется друг, — Я не могу взять на себя такой грех.

— Да, многодетный, — я цежу, допивая стакан.

— Сколько твоим?

Я, прикинув, бросаю:

— Дианке четырнадцать осенью будет, а Давиду в апреле семнадцать. Прикинь?

— Офигеть! — ужасается Лежа. Его сыну всего лишь семь лет. Он заимел его поздно. Также поздно женился на Рите. Хорошая баба! Обычная, скромная. Любит его, дурака.

Мы обсуждаем детей. И на сердце теплеет. Когда речь заходит о младшем, я ощущаю, как где-то в районе сплетения образуется ком. Пытаюсь его протолкнуть. Не могу! Вспоминаю, как было легко рассуждать о Денисе и Динке. А о Никите всегда тяжело…

— Скажи мне одну вещь, — произношу я за стопкой. Мы перешли на коньяк. Решили, что хватит себя истязать полумерами.

— Ну? — отвечает Олег.

— Только честно! — говорю я, подняв указательный палец.

Он фыркает:

— Ну так!

Я собираюсь с силами. И с мыслями тоже.

— Ты думал о том, чтобы к Насте… Ну, чтобы после меня? — звучит как-то пакостно, и я исправляюсь, — Чтобы после развода?

Олег шумно дышит.

— Колись! — тычу пальцем в него.

Он напряжённо молчит. Смотрит в стопку, как будто желает увидеть ответ.

— Давай за Настю! — предлагаю я тост.

Мы дружно пьём. И, приземлив свою руку на стол, Олег отвечает:

— Я и пошёл бы к ней, если б не Макс.

Так зовут его сына.

— А Ритка? — бросаю, желая напомнить ему про жену.

— А что Ритка? — вздыхает Олег, — Сомневаюсь, что она со мной счастлива. Кто я? Обычный трудяга. Всё, что нажил, поместится в кулаке.

— Не преуменьшай, — толкаю его.

Но Олежа глядит на кулак. Хмурит брови:

— У меня, знаешь ли, в жизни взаимности не было. Не всем так везёт, как тебе.

Я усмехаюсь. Везёт! Не то слово, как сильно. Я представляю Олега и Настю. Я много раз представлял их вдвоём. Этот образ привычен! И думаю, что бы я сделал сейчас. Если б Олежа и впрямь соизволил пристроиться после меня?

Он долго ходил в женихах. Гостевал у нас дома. А Настя кормила его. А я наблюдал. С какой-то садистской, отчаянной жаждой смотрел, как он ест. Как он хвалит котлеты! Как смотрит на Настю. Как любуется ею тайком от меня.

Мне нравилось чувствовать эту потребность. Видеть, как Лежа вздыхает по ней. Я даже слегка расстроился, когда он женился. Но по факту был рад! Будь он холост сейчас… И кто знает? Пришлось бы убить его! Ведь я бы не вынес такого «соседства». Пускай лучше кто-то чужой её трахает. Но только не собственный друг.

Мы пьём за детей, за родителей. За весь женский род и за каждую по-отдельности. Потом за любовь и за дружбу. Потом — чтобы деньги водились. Потом за стояк…

В какой-то момент у Олега звонит телефон.

Он берёт его:

— Д-да!

Из трубки звучат недовольные вопли. Олежа включает суровость. И цедит:

— Рит, уймись! Я могу посидеть с лучшим другом?

— Рита! — кричу я, склонившись к нему, — Не ругай его! Это я! Это я виноват! Я держу его в заложниках. И требую выкуп!

Рита на том конце провода что-то бурчит. Намекает, что пьяного мужа не пустит домой. Олег убеждает её в своей трезвости. А я вспоминаю, как бросил Снежанке, что поздно приду. Имею я право на отдых? Она закивала и чмокнула в щёку. И написала недавно:

«Ты скоро?».

А я ей ответил:

«Ложись без меня».

Снежана смолчала. А Настя бы стала звонить, возмущаться! И это различие снова цепляет меня…

Кончается тем, что мы отлипаем от стойки. И, на ходу поддевая друг друга, выходим из бара и ловим такси.

— Слушай, Илюх, а когда ты меня познакомишь?

— С кем? — отзываюсь рассеянно.

— Ну, как с кем? — восклицает Олежа. И, устав балансировать, роняет себя на скамью, — Со своей новой женой.

Я опускаюсь с ним рядом. Достаю сигарету из пачки.

— Думаешь, семьями будем дружить?

— А чё? — просит Лежа одну сигарету. А вторую, как в юности, суёт себе за ухо.

— Тебе Ритка яйца отрежет! Снежанка, она же как красная тряпка. Она женщин бесит, особенно тех, что за сорок, — смеюсь, вспоминая, с каким недовольством на нас смотрят кассирши. Дородные дамы, у которых, скорее всего, секса не было лет с двадцати.

— Пускай поревнует! — злорадствует Лежа.

И я понимаю, что Ритку свою он не бросит. Ни ради такой, как Снежана. Ни даже ради другой, так сильно любимой им с первого курса…

Дома Снежана встречает укором. Один только взгляд на меня позволяет увидеть, насколько я пьян.

— Кисуль, ну прости! — тянусь с поцелуем.

Поморщившись, Снежа толкает меня локотком:

— Ты вонючий!

— Я чуть-чуть перебрал, — отвечаю пристыженным тоном, — Давно не виделись с Лежей.

Она, не желая вникать, уходит на кухню. Я иду следом за ней.

— Я тебя с ним познакомлю как-нибудь, слышишь? Тебе он понравится! Он пишет стихи.

— Угу, — отвечает Снежана. Убирает тарелки. Я вижу свой ужин. Точнее, кастрюлю с едой.

— Что сегодня готовила моя поварёшка? — пытаюсь приблизиться к ней.

Но Снежана толкает, кивает на дверцу. Взглядом велит, чтобы я придержал. Её возмущение — тихое. Она не кричит, не ругается. Просто обиженно смотрит, пыхтит. И молчит, как будто боится дать волю словам. А, может быть, просто не знает, как вести себя в этой ситуации? Что говорить и что делать, когда твой мужчина так пьян.

— Лапуль, ну, не злись, — говорю, понимая, что выгляжу жалко.

Снежана молчит. И я решаю оставить свои извинения до утра. Тащусь в ванну. Снимаю одежду. На душ сил уже не осталось! Я умываюсь, бреду до кровати. Валюсь на неё. И в мгновение ока тону в колодце глубокого сна. Там безопасно и тихо. Там никто не ругает меня. Не смотрит с немым осуждением. Там я один! Или… нет?

Мутный туман не даёт мне проснуться. Я слышу, как кто-то ложится бок о бок со мной. Сон уносит меня далеко от теперешней жизни. Вспоминаю один день рождения. Когда я напился и спал. А Настя, желая меня наказать, разрисовала мою физиономию. В зеркало я не смотрел. И ходил по общаге с таким изувеченным видом полдня.

В отместку «художнице», я сделал ей временный маркер. Тату на спине. Написал «игрушка Илюшки». Было лето! И топик как раз открывал эту часть. Как же Настя ругалась…

— Настя, — шепчу я сквозь сон и жмусь к её телу.

Оно отдаляется. И вот я один. И постель поглощает мой храп. И сон прекращает быть ярким.