Глава 37. Илья

Утро встречает головной болью. На прикроватной тумбочке вижу бутылку с водой. С трудом вспоминаю, что было вчера. Кажется, я перебрал. Надеюсь, ничем не обидел Снежану?

Встаю. Умываюсь. Избегаю смотреть на себя. Опухшая, мятая рожа! Это всё старый друг виноват. И моя мягкотелость. Хотелось ему подыграть. Он в юности был ещё тот алкоголик! Вечно грозился меня перепить. Но редко когда удавалось. И вот, спустя столько лет, удалось. На смартфоне вижу письмо своего собутыльника:

«Как ты? До дома добрался?».

Отвечаю: «Я норм. А ты жив?».

Он отвечает не сразу. И я читаю его сообщение уже в коридоре. На кухне Снежана готовится встретить меня свежим завтраком. А мне неохота смотреть ей в глаза! Сколько очков я утратил вчера? Половину? Но ведь я — человек, а не робот! Могу иногда покутить?

— Привет, — говорю.

Застываю на входе. Не решаюсь присесть.

Она продолжает стоять за плитой. Яйца скворчат, и, судя по запаху, чуть подгорели. Но Снежана упорно мешает их деревянной лопаткой. Меня игнорирует. Просто молчит.

— Снеж? — говорю виновато.

Но вижу лишь спину, косичку из светлых волос. Завязки от фартука в форме банта на спине. Вместо скандала Снежана избрала молчание. Что ж, это лучше, чем слышать её истерический визг.

Я тоже молчу, ожидаю свой завтрак. Наконец, он готов! И тарелка со стуком становится рядом. Яйца, колбаски и кофе. Я не голоден, но всё равно принимаюсь за дело. И, пока ковыряю яичную массу, молчание длится.

Снежана садится к столу. Ставит чашечку кофе себе. Отпивает.

— Лапуль, ну не злись, — умоляющим тоном взываю к её милосердию, — Давно не выпивал! Олежку видел в последний раз, наверное, год назад. Столько новостей накопилось! О тебе ему рассказывал. О Никитке, — пытаюсь умаслить её.

Но Снежана сидит, сцепив руки в замок. Веки опущены. Она смотрит в чашку, как будто гадает на гуще. О чём она думает? Трудно сказать! Молчит она редко. Но, уж если молчит, то непременно со смыслом.

Мне в голову лезут противные мысли. Я лёг и уснул? Или… нет! Может быть, я домогался её перед сном? Принуждал, изнасиловал, или назвал неприлично. Иначе к чему весь этот театр? Я оценил, как Снежана обижена. Понял, что сам виноват! Готов искупить. Намекни, что ты хочешь?

— Снежок, я тебя чем-то обидел? — иду на рискованный шаг.

Вижу, как тонкие ноздри Снежаны трепещут, ресницы дрожат, а губы алеют на бледном лице. Вдруг она резко бросает:

— Ты любишь её?

Я хмурюсь:

— Кого?

— Её! — восклицает она, — Свою бывшую!

«Настю?», — думаю я про себя. Для Снежаны она просто «бывшая». Когда, той зимой, после драмы, мы стали встречаться опять, то темы семьи не касались. Она как бы сама собой обрела статус вето. Это решение было обоюдным!

Мы оба старались не думать о том, что существует вне стен квартиры, которую я снял для Снежаны в Торжке. Когда я приезжал к ней туда. Как только ступал на порог. То всё исчезало! Оставались лишь двое: Снежна и я. Хотя, нет… Тогда у неё в животе был Никитка. А значит, мы были втроём.

— Что за вопросы? — пытаюсь понять.

— Ты называл её имя! — бледнеет Снежана. Пальцы впиваются в стол, а в синеве её глаз появляются слёзы.

— Я? — непонимающе смотрю на неё, — Когда?

— Во сне! — напирает, срываясь на крик.

Как ни стараюсь, но вспомнить подобное нет ни единого шанса.

— Бред, — констатирую я.

— Нет, не бред! Это правда! — упрекает Снежана, — Я слышала!

Тру переносицу. Всё может быть!

— Может, мне снился кошмар? — пытаюсь шутить.

Но Снежана не хочет смеяться. Она смотрит пристально. Дышит, как будто сорвётся. И я, в ожидании сцены, делаю тягостный вдох.

Помню, во время разборок, когда Настя просила развод, и мы жили, как кошка с собакой. В глубине души я надеялся, ждал, что она передумает. И долго не ездил к Снежане. Она начала мне звонить и писать во внеурочное время. И ночью и днём! Рыдала на том конце провода. Просила её не бросать. Я уверял, что не брошу. А после, приехав, сказал, что жена подала развод.

Помню, как Снежа осела, прикрыв свой животик.

— Это я виновата? — шепнула она.

Я присел рядом с нею на корточки. Уложил свою голову к ней на колени.

— Это я, это я виноват, — произнёс, не желая делить это чувство вины вместе с ней.

Но теперь, после всех испытаний. Когда мы прошли через ссоры, расстались и снова сошлись. Она предъявляет мне нечто такое, чего я не помню. И смотрит с таким же отчаянием, как и в тот раз…

— Это был не кошмар, — качает она головой, — Ты звал её, звал. Ты шептал её имя.

— Да мало ли, что я шептал! — возражаю вполне обоснованно, — Я был в стельку! Ты разве не помнишь?

— Вот именно, — кривится Снежа, — То, что у трезвого на языке, то у пьяного на уме!

Я усмехаюсь:

— Вообще-то, наоборот, — решаю исправить её, но делаю только хуже.

Снежана, осмыслив ремарку, вздыхает. Слезам уже тесно внутри её глаз, и они ручейками сочатся наружу.

— Лапуль, ну, что ты придумала? — пробую взять её за руку.

Но Снежана упрямо твердит:

— Это было! Я слышала!

— Ну, было, и что? Я с таким же успехом мог позвать кого угодно. Хоть королеву Англии. И ты бы стала меня ревновать и к ней тоже?

Обиженный профиль дрожит. Она рядом, но где-то совсем далеко. Можно обнять её, снова присвоить себе. Но что-то мешает! Какая-то фраза висит между нами безмолвным пятном.

— Что тебе снилось? — пытает она, — Расскажи!

— Я не помню, — вздыхаю. Это правда! Ведь всё, что я помню — это как лёг на кровать. И то, какой мягкой казалась подушка.

— Тебе снился эротический сон, — произносит Снежана.

Вместо ответа смеюсь. В последний раз мне являлись подобные сны ещё в юности. Жаркие образы, сцены горячего секса. Главной персоной которых и впрямь была… Настя! Но тогда это было вполне объяснимо. Я добивался её и не знал, чем закончится эта борьба. А теперь…

Я её потерял! Возможно, поэтому тело и разум скучают по прежним, семейным ночам.

— Ты обвиняешь меня в том, чего я даже не помню, — обращаюсь к Снежане, — Ты хоть понимаешь, как абсурдно звучит?

Она поджимает губу. Подбородок дрожит:

— Вот именно! Ты был в подсознательном состоянии!

— В бессознательном, — поправляю. Веду языком по губе. Я и вправду явился домой в бессознанке! И стыд за вчерашнее держит в узде.

— В подсознательном! — настойчиво требует Снежа.

— Хорошо, как скажешь, — поднимаю ладони. Соглашаюсь со всем.

— Это имя у тебя в подсознании, — объясняет она.

— Логично, — киваю. Я бы и рад его больше не помнить, но никак не могу.

Вскинув брови, Снежана кивает:

— Вот видишь, — произносит с таким сожалением, как будто я только что рассказал ей какую-то страшную вещь про себя самого.

— Мы прожили вместе очень долго! У нас двое детей. Конечно, её имя в моём подсознании. Также, как имена Давида и Дины.

— Но ты не их называл, а её! — упирается Снежа.

— Я не помню, Снежан! — заверяю в ответном порыве.

— Зато я помню, — отвечает она, вытирает глаза рукавом своей кофты.

Я не показывал фото детей и жены. А Снежана меня не просила об этом. Наверно, ей нравилось думать о том, что их нет? Придуманных проще забыть! А реальные образы будут преследовать долго. Я берёг её психику после развода, боялся, что первенец будет таким же тревожным, как мать.

Пока однажды Снежана сама не спросила:

— Наверно, она ненавидит меня?

— Кто? — отозвался рассеянно.

— Твоя бывшая, — с грустью ответила Снежа.

— С чего ты взяла? — попытался уйти от прямого ответа, — Она ненавидит меня.

— Я тоже тебя ненавидела, — согласилась Снежана, имея ввиду тот период, когда я сказал, что женат, — А потом поняла, что люблю.

Кофе остыл. Я глотаю и морщусь от боли. В голове назревает противная мысль прекратить. Ведь проще простого пойти ей навстречу! Утопить подозрения ласковой фразой. Впервые признаться в любви…

— Ты её любишь? — прерывает поток размышлений Снежана.

— Это глупый вопрос.

— Почему?

По настырному тону легко осознать, что пощады не будет. Что Снежана решила идти до конца.

— Потому, что я здесь и с тобой. Разве это не лучшее доказательство?

Она возражает:

— Скажи! Ты любишь её до сих пор?

Щёки её серебрятся, рукав уже мокрый от слёз. Жалость рвёт душу на части! Какая она беззащитная, нежная в этот момент. Словно поникший цветочек. Так хочется снять этот груз с её плеч.

Я встаю, подхожу к ней. Сажусь прямо на пол, у ног. Прижимаюсь небритой щекой к её острым коленям.

— Я люблю тебя, — говорю, вырывая слова из души.

— Это… правда? — с трудом произносит Снежана.

Я закрываю глаза и слышу, как сердце ломается надвое. И треск отзывается эхом в моей голове.

— Конечно, — шепчу, ощущая касание рук. Они нежно гладят меня. Убеждают поверить. И всё, что мне нужно сейчас, это просто молчать.

— Я тебя тоже очень сильно люблю, — отвечает Снежана.

И я благодарно молчу. И в этот момент вспоминаю свой сон. Вспоминаю, как Настя усиленно трет поясницу. Фломастер был едким, никак не хотел отставать.

— Ты больной, Самойлов! Тебе лечиться нужно! — слышу я голос из давних времён.

А затем слышу собственный:

— Боюсь, что я неизлечимо болен.

Настя застыла, в надежде узнать продолжение фразы. Но я уязвленно молчу. Хотя слова так и рвутся наружу.

— Ну, и чем же ты болен? — не дождавшись, бросает она.

Вздыхаю:

— Я болен любовью.

И вижу, как гнев у неё на лице сменяется нежным румянцем…