Эпилог

Настя

Стою в проходе концертного зала. Пропускаю людей. Моё место с краю. Ибо живот уже «лезет на лоб», как любит говорить моя мама. Она, кстати, тоже хотела приехать. Но некому было оставить курятник. Сосед заболел, и ему нужно делать компрессы. Я думаю, именно это и стало причиной её нежелания ехать куда-либо. Ведь Николай Трофимович — больше, чем просто сосед.

Но, несмотря на своё положение, я всё равно не могу пропустить «Зимний бал» моей дочери. Так называется этот концерт, в честь скорого нового года. Атмосфера чудесная! Снежинки повсюду…

Снежинки. Теперь я могу говорить это слово спокойно. Обида прошла. И тот факт, что Самойлов уже не живёт со своею «Снежинкой» меня удивляет. Не знаю, что там у них не срослось. Мне плевать! Хотя, он, вероятно, надеется, что я стану спрашивать.

Илья тоже здесь. Даже Деня пришёл посмотреть на «танцульки» сестры.

— Садись, — приглашает Самойлов, и держит сидение, которое норовит приподняться.

Я кое-как опускаюсь на кресло, и машу на себя принесённым из дома веером. Срок — 29 недель, с небольшим. Врачи предлагают «ложиться», а я не хочу. Они называют подобных мне — «старородящие».

Сами они старики! Я кладу клатч на живот. Он большой, как будто там двойня. Но внутри меня только один человеческий плод. Пол малыша я решила оставить в секрете. И гадаю теперь, как назвать: Виктором, или Викторией.

К тёть Тане я пришла спустя сорок дней. И сказала, как есть! Она помолчала, а после взяла мою руку своими сухими ладонями и тихо прижала к губам:

— Спасибо тебе, моя девочка. Видно, Бог есть, раз так вышло.

Я улыбнулась:

— Мне тоже так кажется.

С тех пор регулярно её навещаю. Она чудно вяжет! И у меня уже горы пинеток, салфеток и шапочек. Хорошо, если будет девчонка. Тогда гардероб у неё будет очень красивым.

Сама же я часто к нему обращаюсь. К Виктору. Говорю с ним, оставшись одна. Например:

— Смотри, какая я круглая стала!

Или:

— Виктор Викторович — звучит как-то странно, тебе не кажется?

Мне кажется, он меня слышит. И охраняет мой сон. Иногда даже чувствую рядом присутствие. И совсем не боюсь! Говорю: «Доброй ночи», и глажу огромный живот.

Дианка в восторге! Дочка мечтает о младшей сестрёнке, которую будет учить, наряжать, словно куклу. Уже практикуется, учится пеленать. Порой подойдёт, когда я сижу на диване. Положит голову мне на колени и слушает, как там малыш у меня в животе.

— Он толкается, мам! — восклицает восторженно, когда младшенький тянет к ней ручки.

Новый год на носу, а кого пригласить, я не знаю. Эльдар обещался заехать. Илья намекает, что хочет зайти. Я, нащупав Эльдарову голову в дальнем ряду, улыбаюсь. Он тоже пришёл! Подружился с Дианкой. Хотя теперь дочка явно к нему охладела. Она грезит, что мы будем вместе с отцом.

Самойлов по правую руку, сидит в своём гаджете. Он ёрзает в кресле и задевает меня.

— Прости, Настюш, не задел? — заботливо щупает руку. Мою.

Я отбираю её:

— Всё нормально.

Сама не пойму, чего мне хочется больше. Чтобы он наконец-то ушёл? Или чтобы держал меня за руку…

Зал гаснет, музыку делают громче. И родители, точно пчелиные ульи, шумят, ожидая детей. На сцену выходят, точнее, плывут, одетые в белые платья принцессы. Среди них моя дочь! Моя Дина. Я восхищаюсь её грациозностью. Немудрено, что поклонников уйма!

Илья, кстати, так и не знает о Гоше. А Гоша, наверное, знает о нём. Потому и сидит на галёрке. И держит букет. Самойлов поставил свой на пол. У него композиция в форме корзины. Маленький скромный букет, где солирует белая роза. Хоть Динка всегда говорит: «Не дари мне цветы», но он постоянно их дарит.

Я наблюдаю за танцем. За тем, как партнёры ведут своих маленьких дам. Красиво, изящно и трепетно! Думаю… Что, если Динка и правда захочет стать фотомоделью. Почему бы и нет? Раньше я думала, эта профессия не для неё. Но теперь вижу, что дочка не ищет мужского внимания. Оно у неё уже есть! И, несмотря на обилие глаз, она постоянно глядит в дальний угол, откуда за ней наблюдает влюблённый Ромео.

Самойлов снимает на камеру. Я делаю несколько фоток на свой допотопный смартфон. Другие родители тоже ведут фото\видео съемку. Все, естественно, думают, что это ребёнок Ильи у меня в животе. Никто ведь не станет рассказывать правду! А правда, она такова, что я собираюсь присвоить фамилию папы своему малышу. Дениска хотел взять мою. Правда, уже передумал…

И к лучшему! А то бы все трое детей были как будто от разных отцов: Харитонов, Кучинский, Самойлова. Жуть!

— Пить хочешь? — бросает Илья, пригибается близко. Так, что я слышу запах парфюма.

Теперь он с бородкой. Как было давно. Ещё до всего. До измены. Ему, правда, очень идёт! Слегка прибавляет годков. Но так он похож на турецкого киноактёра.

— Хочу, — говорю, и беру из его рук бутылку.

Характер стал жутко капризным! Могу разрыдаться внезапно. Могу разозлиться, и даже разбить что-нибудь. Вот и сейчас, наблюдая, как дочка танцует, я чувствую близость непрошеных слёз. Держусь до последнего. Но финальный их танец под музыку Дога «Мой ласковый и нежный зверь», разрушает «плотину». И я вынимаю из клатча платок.

— Что случилось? — шепчет Самойлов.

— Ничего, — отвечаю сквозь слёзы. И беззвучно реву, прижимая ладони к губам.

Самойлов вздыхает. Готовится выйти с букетом. Как и множество прочих отцов. Мне приходится встать, пропустить его к сцене. Выходя, он слегка обнимает меня за плечо. Я чувствую тяжесть ладони и низ живота отзывается жаркой волной.

Ещё один минус — мне хочется трахаться. Жутко! И я мастурбирую, лёжа в постели одна. Был период, когда даже самая малость — касание, взгляд, или внешность мужчины, вызывала внутри такой дикий прилив, что хотелось его изнасиловать. Пару раз, на фоне такой «лихорадки» я едва не сломалась!

Помню, Самойлов пришёл. Весь такой из себя! Притащил ходунки и коляску. Я порывалась спросить: «Уж не сына ли это наследство?». Пока не увидела ценник на ней. Зимний вариант, унисекс. Без акцента на пол.

— Спасибо, — сказала. И пригласила его на обед. Как раз в этот день борщ сварила. И его аромат доносился из кухни.

— Боже! Как же вкусно, — причмокивал бывший, наяривал ложкой бульон.

Он так увлёкся, что перепачкал футболку. А та была светлой. И я предложила её застирать.

— Я сам, — отозвался Самойлов. Удалился в туалет. А оттуда вернулся уже без неё…

Я продолжала усердно надраивать ложки. Хотя те уже были чисты! Но повернуться к нему… Чтобы увидеть широкие плечи, массивные руки и плоский живот… Не могла! Он всегда отличался обилием тёмных волос. И даже спина отражала его волосатость.

— Оденься! — велела я строго.

Он постоял. А затем отыскал на сушилке футболку Дениса. Надел. Та оказалась в обтяг. Сынуля пока уступает по уровню мышц. Но уже догоняет отца…

Стою, наблюдая, как у подножия сцены столпились отцы. В основном! Девочки, все как одна, принимают букеты. Динка подходит последней. Вижу, как дочка испуганно смотрит на тех, кто вручает цветы. О, нет! Там, наверное, Гоша? Этот балбес соизволил столкнуться с Самойловым старшим. Ну, всё! Это точно финал.

Низ живота сводит спазмом. Такое бывало и раньше. Когда мне хотелось в туалет. И теперь я в отчаянии думаю, как бы прорваться сквозь эту толпу в направлении выхода? Ведь, пока они выйдут… А мне невтерпёж!

Вдруг ощущаю, как влага сочится наружу. Неужели, описались? Ужас какой! Хорошо, что я в платье. Но жидкость всё льётся и льётся… И вот! Подо мной на полу возникает постыдная лужица.

«Господи», — думаю я, когда понимаю, что это совсем не моча. Это воды!

— Денис! — обращаюсь я к сыну.

Тот смотрит на сцену. Он, кажется, даже слегка удивлён. Никогда не бывал на концертах сестры. А напрасно!

— А? — отзывается сын.

— Я рожаю, — только и могу произнести, когда боль сокрушающим спазмом сгибает меня пополам.

Илья

Я стою, не желаю толкаться локтями. В толчее из отцов ощущаю себя, как подросток. И скорее спешу сбагрить дочке цветы. Динка подходит. Но тянет руки совсем не ко мне. А к парнишке с простецким букетом. Он улыбается ей, и дочка ему отвечает улыбкой. Подняв глаза, она видит меня. Парень тоже меня замечает! Испуганно щурится, ищет пути к отступлению.

«Зря стараешься», — думаю, — «Я запомнил тебя, недоумок!».

Динка, поняв мой настрой, торопливо бросает:

— Спасибо, — и берёт из моих рук корзину с цветами.

Я слежу за «поклонником», вижу, как он удаляется, спешит раствориться в толпе. Вот гадёныш! И давно он приметил её? И ведь она его знает? Лиса! Видно, они не чужие друг другу. От этой мысли меня прошибает испарина.

Слышу внезапное:

— Мама! — и понимаю, что это кричит моя дочь.

Словно в замедленной съёмке, я веду взглядом вверх, вдоль прохода. И вижу толпу незнакомых людей. Все суетятся, галдят. Мне не видно отсюда, что стало причиной тому. Но я рвусь сквозь толпу! Уже зная. Боясь! И моля, чтобы это была не она…

Настя лежит на ступенях. Колени раздвинуты. Платье намокло. Какая-то женщина требует:

— Быстро! Врача!

Кидаюсь к ней:

— Настя! Малышка, любимая, что с тобой?

Она, ухватив за рукав, жарко шепчет:

— Рожаю.

— Как? — я пытаюсь её приподнять. Срок ещё не настал. Она говорила, февраль.

Деня кричит надо мной:

— Скорая едет!

— Надо ехать самим, — произносит по правую руку какая-то женщина.

Паника бьётся внутри, как рыбёшка. Ей нечем дышать! Я велю расступиться. Беру себя в руки.

— Идти сможешь? — шепчу ей на ухо.

Настя стонет:

— Как больно!

— Малыш, потерпи, — утешаю её.

Тут рядом со мной на колени становится тот, кого бы я в данный момент не хотел видеть рядом.

— Я подгоню машину к парадному, а ты выводи, — произносит Эльдар.

— Я поведу, — цежу я сквозь зубы. Не доверяю ему! От слова совсем.

— В моей больше места, — парирует он.

— В моей его тоже достаточно, — смотрю ему прямо в глаза.

— Да заткнитесь вы оба! — роняет Денис.

Мы смотрим на Настю. Она прикусила губу, подавляя мучительный стон.

— Давай! — отвечаю Эльдару.

Сам же, поддев её спину и ноги, совершаю усилие. Настя совсем не тяжёлая. Даже живот не добавил ей веса! Я легко выпрямляюсь. Несу её. Деня идёт впереди, расчищая нам путь.

Сзади доносится:

— Мам! — это дочь со своим кавалером. Но в данный момент мне плевать на него.

Я иду напролом. Я почти что бегу! Я бы взлетел, если бы были крылья…

Джип Эльдара уже ожидает. Он открывает мне дверь. Я аккуратно её опускаю на заднее. Сам обегаю машину, ныряю с другой стороны. Дениска садится вперёд. Мы стартуем!

По пути я молюсь. Как учила Снежана. Как там оно? Отче наш…

Я себе не прощу, если с Настей случится несчастье. Я умру без неё! Ведь она — есть тот смысл моей жизни. Мой вновь обретённый, потерянный смысл! Я держу её руку. Такую бессильную, вялую.

— Детка, ты здесь? Только не отключайся, прошу!

Мы мчимся, сигналя почти непрерывно. Не хватает мигалки на крыше! Какой-то водитель пытается нас обогнать. Эльдар матерится, орёт на него. Я думаю — как далеко до больницы? Успеем ли? Только бы Настя осталась жива…

Когда впереди появляется белое здание, я буквально трясу её плечи:

— Настюш, мы на месте! Настюш, потерпи!

Мы втроём извлекаем её, почти бездыханную, слабую. Я несу, а Дениска бежит впереди. Слышу рокот мотора и Динку. Как она здесь оказалась? Хотя… мне сейчас не до этого. Только бы Настя осталась жива!

В приёмной сидит медсестра. Увидев картину, она округляет глаза, покидает рабочее место.

— Марина! — кричит в коридор.

Появляется врач и другие медсёстры. Они тянут каталку, куда я кладу свою Настю. Да так и стою, с руками вдоль тела. Провожая глазами её в окружении белых халатов.

В какой-то момент на плечо опускается чья-то рука.

— Пап? — произносит Давид.

Я отмираю. Иду до скамьи. Опускаюсь, не чувствуя тела. Не чувствуя вкуса во рту. Только сизый туман в голове. И её ускользающий лик…

Динка буквально врывается в двери. Как маленький яркий тайфун.

— Мама! — кричит она, рвётся ко мне.

— Она у врачей, успокойся, — слышу размеренный голос Эльдара.

Как я сейчас благодарен ему! Сын садится по правую руку. Я слышу порывистый вздох. И понимаю, что должен быть сильным.

— Всё будет хорошо, — говорю я, с трудом узнавая свой голос.

Сын отзывается:

— Да!

Мы не смотрим друг другу в глаза. Боимся увидеть в них страх и сомнение в этом. Мы просто сидим, прикасаясь локтями. И в этом касании чувствуем силу родства.

Ожидание тянется долго. Когда появляется женщина в белом халате, мы всей гурьбой обращаемся к ней.

— Ждите, — велит она коротко и убегает куда-то.

На двери крупным шрифтом написано: «Не входить». И где-то там, в глубине коридоров, сейчас происходит борьба. Я закрываю глаза. И опять вспоминаю молитву. Хочу довести до конца свой посыл. Но всё время сбиваюсь! Потому прекращаю попытки. И просто молю:

«Сохрани её жизнь. Мне другого не надо. Мне не нужен никто. Я молю, Боже, если ты есть! Не забирай её у меня».

В нагрудном кармане рубашки хранится распятие. Нащупав его, достаю. Я так и не стал надевать его. Перекладывал из кармана в карман. А сейчас, развязав узелок на шнурке, надеваю на шею. И целу́ю холодный, серебряный крест. Вспоминаю Никиту, Снежану…

— Прости, — еле слышно шепчу, ощущая, как боль затопляет грудину. Боюсь шевельнуться. Словно стоит мне сделать это, и сердце порвёт на куски.

Как долго! Немыслимо. Тянется время. Секунды, минуты, часы. Мы молчим. Лишь короткие фразы тревожат безмолвие. Даже Динка, в обычное время болтливая, в этот миг не роняет ни слова. Все мы думаем только одно! Лишь одно пожелание слышится в этой густой тишине. То, которое каждый боится озвучить.

Вдруг, когда мы, усталые, сонные, уже прекращаем смотреть на злосчастную дверь, она приоткрывшись, являет нам доктора в белом халате.

Никто не встаёт. Но все мы глядим на него с замиранием сердца. Мужчина, почтенного возраста, сняв окуляры, произносит торжественно:

— Девочка, два девятьсот.

Первой бросается дочка:

— А мама жива?

— Да, конечно, — отзывается доктор, — Она отдыхает.

— А можно к ней? — просит Денис.

Врач тяжко вздыхает:

— Боюсь, что сегодня она под наркозом. Дело в том, что нам пришлось сделать ей кесарево. Была угроза потери ребёнка.

Динка ахает. Но доктор её заверяет:

— Сейчас показатели в норме. Опасности нет.

— А когда её можно увидеть? — интересуется Деня.

— Она проспит ещё как минимум пару часов, — отзывается врач.

Он советует ехать домой и вернуться с утра. Но я знаю, что буду сидеть здесь до тех пор, пока не смогу её видеть.

Из недр больницы доносится плач. Девочка, значит? Малышка. Ещё одна дочь. И пускай у неё будут светлые волосы и черты не мои. Я всё равно полюблю её! Ведь это же Настин ребёнок. А значит, он — мой.

Все суетятся, решают, как быть. А я поднимаю глаза к потолку. И, прижав к телу крестик, беззвучно роняю короткое слово:

— Спасибо.