Глава 12

Какое-то время после звонка нахожусь в прострации. Потом плеча касается Кристина. – Марин, ну ты чего, а? – Что? – Что случилось-то? Ты так побледнела… Кто звонил? – Это… Это неважно, – отмахиваюсь я и убираю телефон в карман. – Я сейчас рассеяна немного, так что… Крис перебивает меня коротким «Угу» и добавляет: – Еще бы ты не была рассеянна. Давай по домам. – Хорошо. Слушай, насчет тебя и твоего… Я советчик никудышный, сама варюсь в каше из грязи, но ты в своей жизни такого не допускай, милая. Иначе потом не выберешься из проблем. Она хмурится, словно пытается не заплакать. – И не плачь, – тут же говорю, вызвав ее смех. – Ладно. Пока и спасибо. – Пока. Легко улыбаясь, я сажусь в машину. Дав газ, выруливаю на свою полосу. Раздается звонок отца, и я чуть не вскрикиваю от понимания, что опять забыла про маму. – Алло? Господи, пап, простите меня! Я забыла… боже… – Злюсь на себя за то, что могла так поступить с родителями. – Дочь, привет. Ничего страшного. Мы все равно сегодня занимались больничными делами. Я звоню не поэтому. – Нет, нет. Я сейчас приеду в больницу, и мы… – Я и звоню, потому что ты приедешь, а нас там нет. Домой подъезжай, Марин. – Домой? Маму выписали? – Да. Я тут же перестраиваюсь так, чтобы сделать разворот в обратном направлении. – Как она? – Нормально. Ты давай там аккуратней на дороге, хорошо? – Конечно. Скоро буду. Он сбрасывает вызов первым. Я по привычке включаю радио. А через десять минут заезжаю в кондитерскую, где покупаю булочки с корицей. Родители их обожают. Тем не менее не могу перестать думать об этом звонке. Кто эти люди? Их угрозы коснулись моей семьи. Они даже приплели к этому безобразию моего сына, а это уже другой разговор. Пусть это и не оправдывает ни поступки Демьяна, ни поступки Демида. «Не напрашивайся на неприятности. И не смей устраивать проблемы Алевтине, если тебе дороги муж и сын. Ясно тебе?» – прокручиваю в голове. – Не устраивать неприятности – это то, чего я и хотела, по крайней мере, временно… – бормочу в пустоту. – Ваша Алевтина сама себе их устраивает, а не я. Депрессивная песня по радио сменяется мажорной и ритмичной, поэтому я делаю звук громче и подпеваю во весь голос. Плевать на весь мир. Хотя бы на оставшиеся двадцать минут пути. Паркую автомобиль за воротами родительского дома, чтобы не тревожить папу и не просить его открывать. Забираю из салона булочки, от которых текут слюнки, и иду к двери. Папа встречает меня почти на пороге. Очевидно, спешил открыть проезд. – Ну и чего не подождала? – Ну и чего мне тебя беспокоить? – Марина! – Он смеется и раскрывает объятия. – Привет, пап. – Здравствуй. – Это вам с мамой. – Я поднимаю пакет и протягиваю ему. – Спасибо. Проснется – поедим. А ты выбирай: зал или кухня? – Ладно, пусть тогда отдохнет. Пойдем на кухню, чтобы точно не разбудить. Мы садимся напротив друг друга с чашками чая, и я смотрю на своего отца. Рассматриваю его лицо, понимая, что страх за маму прибавил ему лет пять. Но вижу и то, как он держится ради нее. – Ну и чего ты? – Я сжимаю его ладонь. – Ты же ее знаешь, па. – Упрямицу эту? – с доброй усмешкой спрашивает он и кивает самому себе. – Знаю, но не могу не переживать. Он – легонько стучит себя по левой стороне груди. – Ну и где тут старик? Уж не на себя ли ты намекаешь? – Ладно, – отмахивается отец и внимательно смотрит на меня. – Когда операция? – Через два дня. А как Демьян? Учится? – переводит тему отец, и я понимаю, что он не хочет говорить о чем-то неприятном. Проблема в том, что как ему не хочется говорить о болезни мамы, так мне не хочется говорить о сыне и муже. – Нормально, – нехотя отвечаю я, и атмосфера становится напряженной. – У всех всегда нормально, это самый простой ответ. Но не у тебя и не сейчас. Рассказывай. Я вздыхаю. Папа чувствует меня сильней, чем мама. Она скорее ориентируется на изменения в настроении и поведении. Папе же достаточно задать один вопрос, и все станет ясно. – Пап, ну куда сейчас-то разговоры эти, когда мама… – Не используй состояние матери как предлог. – Я бы не… – Только что ты это сделала. Открываю рот, чтобы напомнить, что мне уже за сорок и я не маленькая, но он опережает. – И я в курсе сколько дней рождения прошло с момента твоего появления на свет, Марина. – Пап, – смеюсь. – Ты мои мысли читаешь? – И зачем мне это? Я просто твой отец. Смех сменяется улыбкой, затем она становится грустной, и боль растекается по венам. Но сейчас мне нечего сказать родителям. Просто не могу быть такой эгоисткой – вываливать на них проблемы, заставляя переживать еще и за меня. – Я со всем справлюсь. – Ну что ж ты такая упрямая-то, Мариша? Мы с папой говорим еще какое-то время, а когда допиваем чай, просыпается мама. Я быстро иду к ней и с радостью обнаруживаю ее красивой и даже отдохнувшей. – Мамочка! – Склоняюсь и обнимаю ее. – Он и тебя напугать успел? Ну что ты за человек, Евгений? – Мама смотрит мне за спину, где на пороге комнаты стоит отец. Она всегда называет его полным именем, если нервничает или сердится. – Он ни при чем, мы просто тебя любим. – Любят они, – хмурится делано. Пока мы обнимаемся папа уходит, оставляя нас наедине. Я выпрямляюсь и смотрю на мать – ищу признаки страха. Или для самой себя хочу убедиться, что с ней все в порядке. – Видишь? Я в порядке. – Теперь вижу. Я купила булочек с корицей, будешь? – Только после того как скажешь, что с тобой. – Со мной? – Я делаю удивленное лицо. – Марина, ты не годилась в актрисы в двадцать, не годишься и в сорок. А мать не обманешь. Что случилось? – Мам… Все нормально. Ну с чего ты это взяла? – Хотя бы с того, что ты приехала ко мне уже второй раз, но за эти два дня я не услышала ни слова от моего внука или твоего мужа. – Просто пока я им ничего не говорила. Решила не беспокоить. Демид вообще в командировку улетел и когда вернется, я не знаю. А Демьян на своей волне. Я его днями не вижу. Если к ночи вернется – уже хорошо. – Ох… – Мама вздыхает и садится, опираясь на изголовье кровати. – Марина, ну нельзя же гулять по ночам! Так только гуляки ночные делают, а наш Демьян – хороший мальчик! Мысленно почти плачу. Знала бы мама, каким стал наш хороший мальчик… Но кто же знал, что он вырастет лишь для того, чтобы вонзить кинжал мне в сердце? – Поговорим потом, когда тебе сделают операцию и ты восстановишься, хорошо? – На что мне эта операция, Мариша? – отмахивается мама. – Не вздумай. Если врач сказал надо, значит надо. Твое здоровье важно для всех нас. Пожалуйста, сделай как советуют и не упрямься. Сзади усмехается папа, затем проходит к нам и ставит на тумбу чашку чая и булочку на тарелочке для мамы. Беру с мамы обещание, что она согласится на операцию. Собираюсь домой, но родители просят остаться на ночь. Не хочу оставаться. Не хочу лишних вопросов. И лгать родителям тоже не хочу. Поэтому отнекиваюсь, говоря, что завтра рано вставать на работу и придется делать круг, чтобы переодеться. Обещаю приехать на выходных. Едва успеваю вырулить на дорогу, звонит Кристина. Зная о ее семейных проблемах, с трудом заставляю себя взять трубку. – Алло? – Марин, ты дома? – Нет, от родителей еду. Что-то случилось? Слава богу, звонок Кристины касается исключительно работы. Одна из клиенток хочет оформить зал в пастельных тонах, а у меня в домашнем кабинете как раз есть нужные макеты. Обещаю Кристине захватить их завтра на работу и спрашиваю, нужно ли ей еще что-нибудь? – Вроде нет. Спасибо. Киваю про себя и отбрасываю телефон на пассажирское сиденье. Работа —это то, что может меня спасти. Там я не думаю о домашних проблемах. Пока петляю по улицам, беру себя в руки. На данный момент дом – как триггер боли. Видеть сына не хочу. Это лишь усугубит мой настрой игнорировать ситуацию и действовать с умом. Но выхода нет: придется заехать туда за макетами. В дверях меня встречают Яна и свекровь. – Ох, девочка моя, как хорошо, что ты приехала! Объятия теплые и спокойные. – Давай же, проходи. Яна тут пирог испекла, а есть-то и некому. Давай, милая моя. Свекровь подталкивает, но я качаю головой. – Простите, но нет. Я поела. Приехала, чтобы взять из кабинета кое-какие документы. Извините. – Да какие извинения! Ты же домой приехала, Мариночка. Иду к дверям моего личного кабинета минуя гостиную. Обе женщины следуют за мной, не переставая сыпать вопросами. – Ну как ты, дочка? – Хорошо. На жалость времени не осталось, пришлось взять себя в руки. – Ну, ты всегда была сильной, умница. А что же Демид? Звонил? Говорили? – Нет. Он улетел в командировку, поэтому не успел подписать составленные адвокатом документы для развода. Да и есть ему с кем проводить время и разговаривать. Я не жду от него звонков. И более того, не желаю общаться. – Документы? Так это же… уже? – теряется свекровь. – Ну, решение ведь принято. Не вижу смысла оттягивать. – Конечно… – тихо отвечает Алла Николаевна. Я вытаскиваю из ящика то, что искала, и развернувшись к женщинам, вижу их грустные лица. Свекровь снова пытается втянуть меня в разговор, говоря, что Демид пожалеет обо всем, что потерял. Но мне совершенно нечего на это ответить. Люди берегут любимых, а не крушат их мир, обволакивая в боль их сердца. Я отмалчиваюсь и быстро собираюсь на выход. А выйдя за порог, слышу за углом голос Демьяна. Сын смеется и с кем-то непринужденно болтает. – Конечно, детка, – первое, что я слышу, подходя ближе. Он что, говорит с Алевтиной? Аккуратно выглядываю. Сын облокотился на спинку лавочки и смотрит в другую сторону, поэтому я могу наблюдать за ним со стороны. – И я соскучился. Да ну, не волнуйся, все будет хорошо, малыш. Наступает короткая пауза, и мне становится интересно что у нее там такого случилось, что он так ее успокаивает. – Обязательно. Как будет время, сразу скажи, и мы встретимся. Ну-ну, все встречи у нее все по расписанию, а ты не веришь, дурачок. Становится тошно оттого, каким безрассудным вижу сына. – Чертовски скучаю, говорю же. Снова смех, действующий на нервы. – Когда? Почему так долго? Я не хочу ждать до послезавтра, Аль. Это слово вонзается в память. Очень интересно. – Да блин! Демьян рычит, и я снова выплываю из своих мыслей, скорее всего, пропустив что-то, однако дальше становится понятно, о чем речь. – Не надо о ней. Я на мать до сих пор злюсь… А ты как думала? Ждал от нее чего угодно. Но чтобы такое? Я не понимаю, малыш, как она могла так низко с тобой поступить, м? От его слов меня пронзает острой болью. Низко поступить? Это я-то низко поступаю? Я? Боже! Резко развернувшись, иду к выходу со двора, даже не пытаясь ступать бесшумно. Стук каблуков о тротуарную плитку дает Демьяну понять, что я здесь, потому что последнее, что я слышу, – это как он прощается с той тварью. Но я не ожидаю что он пойдет за мной. Точнее, побежит. И более того: не ожидаю, что схватит за руку и больно дернет в попытке развернуть. – Что ты здесь делаешь? Че-то потеряла? Какого черта сюда пришла? Или отца будешь уговаривать, чтобы и этот дом был твоим, а? Не стыдно?!