Эпилог

Три года спустя.

За последние два года Катя перестала занимать мои мысли. Лишившись лицензии врача, она получила реальный срок и отбывает наказание в колонии.

Сейчас я лежу в палате перинатального центра. В нашей же клинике, этажом выше операционного блока. Не как хирург — как счастливая пациентка. Роды позади. Долгие, тяжёлые, выматывающие, но теперь всё позади. Меня ещё трясёт от усталости и эйфории. Врач-анестезиолог, моя бывшая однокурсница, снимает со лба холодный компресс.

— Всё, Оль, героиня. Можно отдыхать.

Я приподнимаюсь на локте, хотя каждая мышца ноет. За окном мягкий осенний свет, в палате тихо, только два голоска из прозрачных кювезов у стены. Один требовательный, командирский. Второй — тоненький, будто воробушек чирикает.

Дверь приоткрывается. На пороге Алексей. В хирургических брюках, в синей шапочке набекрень, волосы торчат в разные стороны. Глаза огромные, растерянные, счастливые.

— Оля? — голос хриплый. — Всё хорошо?

— Иди уже сюда, — улыбаюсь. В душе тёплое, уютное спокойствие.

Он спотыкается, замирает в двух шагах, словно боится подойти ближе.

— Ты не присутствовал, — ворчу.

— Я в коридоре дежурил. — Выдыхает. — Каждые пять минут медсестёр дёргал. Они уже грозились выгнать.

Акушерка подкатывает кювезы к кровати. Два крошечных человечка в комбинезончиках. В розовом и синем.

— Знакомьтесь, родители, — улыбается она. — Дочка, три сто. Мальчик, два девятьсот. Оба боевые, характеры уже показывают.

Вся боль, усталость, страхи отступают, исчезают в мгновение. Остаются только эти два сморщенных личика. Два крошечных носика, две пары прищуренных глаз. У дочки — упрямый подбородок, Алексеев. У сына — тонкие бровки, как у моей мамы.

Алексей осторожно, как к чему-то хрупкому, протягивает палец к дочке. Она хватает. Крепко, по-хозяйски. Он замирает, боясь дышать.

— Силачка, — шепчет с благоговением. Потом осторожно касается пальцем щеки сына. Тот морщит носик, но не просыпается.

Смотрю на эту картину и чувствую, как в душе разливается тепло. Сердце переполнено нежностью. Я понимаю, что простила его. Окончательно и бесповоротно. Сейчас. В этот миг.

Я мама двух до невозможности красивых детей и жена счастливого папочки.

Ещё через год.

Городская квартира стала тесной. Для двоих взрослых, двоих активных малышей и бесконечного количества игрушек. Мы переехали. В просторный светлый дом с небольшим садом.

Солнечное субботнее утро. Мы стоим на крыльце. Я держу Анну, извивающуюся ужом. Малышке надо срочно всё потрогать, всё увидеть, всеми покомандовать. Алексей держит Степана. Тот восседает у него на плече с важным видом, как король на троне, и оглядывает окрестности.

В саду цветёт молодая яблоня, пахнет сиренью, в песочнице ждёт новый совок.

Спускаемся вниз. Сажаем детей в песочницу. Анна моментально хватает самый большой совок, Степан тянется к машинке. Мир, но ненадолго.

Мы с Алексеем садимся на скамейку под старой берёзой. Солнце мягко греет плечи, вдалеке поют птицы, дети сосредоточенно возятся в песке. Жизнь идёт своим чередом.

— Смотри, — киваю в сторону песочницы.

Анна, убедившись, что совок надёжно в её руках, с победным видом стучит им по ведру. Степан смотрит на неё с философским спокойствием, потом медленно, по-хозяйски, перекладывает все формочки на свою сторону. Анна замечает, замирает на секунду, оценивая масштаб катастрофы. И заливается звонким, возмущённым криком: «Папа! Я!»

Алексей подхватывает Степана, подбрасывает вверх. Тот визжит от восторга, разбрызгивая слюни во все стороны. Анна, забыв про формочки, тянет руки: «Папа! Я-я!».

Я смотрю на эту возню и тихо смеюсь. Алексей ловит мой взгляд, улыбается. Обычное утро, обычная жизнь. С её кашей, разбросанными игрушками, мокрыми штанишками и этим щемящим, тёплым чувством внутри.

В доме пахнет пирогами — утром поставила тесто. На подоконнике цветёт герань. В песочнице двое самых лучших на свете детей выясняют отношения. Рядом на скамейке сидит самый лучший на свете мужчина и греет мою ладонь в своей.

Всё хорошо. Всё так, как должно быть.

Конец