Глава 10

Ранним утром, даже не выпив кофе, я мчусь в поселок, где живут Вера Васильевна и Соня. Голова у меня тяжелая, свинцовая. В виски дятлы клювами стучат. На светофоре нахожу в бардачке таблетку от мигрени и проглатываю ее. Она начинает действовать через полчаса. Боль исчезает, а вот непонятная муть перед глазами так и висит. Остановившись у забора, в метре от калитки, выскакиваю из машины и вхожу во двор, пестрящий огненными цветами. Соня выглядывает из окошка, подперев кулачками подбородок. Россыпь веснушек впитывает лучики рассвета. – Привет! – я улыбаюсь и машу ей рукой. – Привет. – Она таинственно смотрит на меня, будто пытается переправить послание при помощи силы мысли. Я поднимаюсь по ступенькам, захожу в дом, и Соня тут же преграждает мне тропинку. – Маме сегодня не здоровится. Давление подскочило. Она переживает, что не смогла тебя ватрушками встретить. – Где она? – В своей комнате. Врач приезжал, сказал соблюдать постельный режим. Иду мимо круглого стола в центре большой комнаты, который застелен ажурной скатертью, сворачиваю за угол и стучу по стеклянной вставке в двери. Вера Васильевна подает слабые признаки жизни. Но когда я показываюсь ей на глаза, пытается приободриться. – Здравствуйте. – Даночка, миленькая… – Не вставайте, – я успеваю подойти к кровати и присесть на самый краешек. – Вам нельзя сейчас волноваться. – Совсем меня это давление замучило. Сердце словно ястреб в клетке. – Значит, будем лечиться. Я договорюсь о местечке в больнице. Вы там полежите, наберетесь сил и будете, как огурчик. – Ой, нет–нет. Лишние заботы, ногам хлопоты. Вера Васильевна трясущейся рукой гладит мое колено. – Перестаньте. Если бы не в тот злополучный вечер, я бы вляпалась в неприятности. Так что, ни о чем не беспокойтесь. Я все организую. Женщина едва заметно кивает. – Поговори с моей пигалицей, что–то с ней неладное творится. Не ест толком, спит плохо. – Поговорю. Мы пойдем пить чай, и я обо всем у нее узнаю. Отдыхайте. Оперевшись на ладонь, целую Веру Васильевну в теплую щеку и перед уходом, укутываю ее в клетчатый плед. Соня хозяйничает на кухоньке в ярком фартуке с подсолнухами. Молчаливо делает бутерброды с салями. Я бесшумно подкрадываюсь справа и касаюсь ее плеча. Нож выпадает у нее из рук, а огромные медовые глазища вспыхивают янтарным пламенем. – Ты чего?! – Можно мне один? – не дождавшись разрешения, беру бутерброд и, приметив стул, сажусь на него. По ногам тянет прохладой. Всему виной приоткрытая входная дверь. Я растираю щиколотки друг об друга и натягиваю горло мягкого вязаного свитера повыше. – Мама тебя вызвала. Ведь так? – После клуба ты так и не позвонила мне. Что случилось? – Просто нечего рассказывать. Она ко мне спиной, однако, разобрать едва уловимые нотки недовольства можно. То мочку уха помнет, то шею кончиками пальцев исцарапает. – Я тоже сейчас в непростой ситуации. – Ты ничего не рассказывала. И я тебя не мучила расспросами. – Сонь? Девушка бросает приготовление нехитрого завтрака и, развернувшись, начинает заплетать чуть вьющиеся волосы в косу. В ее глазах плещется океан из слез. Я срываюсь со стула и спешу к ней. Взяв ее маленькое личико в ладони, приподнимаю вверх. – К тебе кто–то приставал? Или того хуже? – Нет, – шевелит головой. – Только… – Что? Не бойся, я Вере Васильевне ничего не скажу, разберемся сами. Соня глубоко–глубоко вдыхает и говорит: – После клуба меня Гришка забрал. К себе. Утром я проснулась голая в его кровати, а на простыне…кровь. – Гришка? Вот почему его тогда на автозаправке не было. – М–м–м, – мычит Соня, убивая меня безутешным взглядом. – Я даже не помню, как позвонила ему. Мы с девочками немного выпили. Прямо капельку. Я отпускаю лисёнка и, подойдя к длинному окну с видом на море, на короткое время впадаю в оцепенение. – Почему ты замолчала, Дана? Тебе кажется странным, что я так долго хранила невинность? – Что? – поворачиваюсь к ней. – Нет, глупости. Всего лишь думаю, какие мужики козлы. Но с твоим я смогу разобраться. В отличие от своего. – Пожалуйста, я не хочу проблем. Я переживу всё это. Мама говорит, ошибки делают нас сильнее. Соня тормозит рядышком и растрясает меня за плечо. Я сношу ее действия, а потом круто верчусь на месте. – Это Гриша совершил большую ошибку. Он не понимает, какая ты хорошая и настоящая. И я сглупила, отправив тебя с Леной и Светой одну. – Девчонки классные! Нам было весело. Я сама виновата, что согласилась на пару глотков коктейля. Больше никогда в жизни к алкоголю не притронусь! Никогда! – И умница. Я уже давно от него отказалась. – Ты не поедешь к Грише? – Это уже другой вопрос. Я обнимаю Соню и не хочу выпускать из объятий. Ей девятнадцать, но, по сути, она еще совсем ребенок. Благодаря Вере Васильевне, выросла в тепличных условиях, не обжигалась в людях, не встречалась со злом. И Гришка становится ее первым опытом. Некрасивым, жестоким уроком. – Обещаю, бить его не буду. Просто поговорю. – А с мужем не хочешь поговорить? Мы отстраняемся и перебрасываемся взглядами. Подача, отскок, подача, отскок. – Мой муж сложный и невменяемый человек. – Зачем ты вешаешь на него такие страшные ярлыки? Я не знаю, что между вами произошло, но уверена, он бы не обивал пороги, если бы не любил тебя. – Любовь не всегда розовое воздушное облачко, Сонь. Он сделал мне очень больно, и простить я не смогу. – Говоришь, как моя мама. Мой отец оступился однажды и с тех пор мы не виделись. Мама выгнала его и больше не позволяла появляться у нас. А я так мечтала о встрече с ним. В груди каратит. Ощущение будто оголенные провода искрят. Я подумала, а что было бы, если бы я не потеряла ребенка. Мы с Архипом развелись, и я как Сонина мать, запретила бы ему приезжать к нам? И через несколько лет, дочь или сын точно так же, как Соня признались бы мне в том, что скучали по отцу? – Хорошо, я ничего не буду делать, но, – гляжу на нее исподлобья для большей серьезности, – мы посетим гинеколога. Я как раз записалась на прием сама, пойдем вместе. Договорились? – Да. Окей. Соня явно испытывает облегчение. Да и мне легче. Вот только с Леной я все–таки кое–что обсужу. – Ты когда–нибудь расскажешь мне о муже? – Соня пронизывает меня своим вопросом насквозь. – Наверное. Когда сама разберусь с тем, что у меня внутри.