Глава 6

Ночью мне снится детство.

Суббота – мамин выходной. Я снова девятилетний пацан. Только что вернулся из летнего лагеря, куда мама меня отправляла каждое лето.

Влетаю в подъезд нашей хрущевки, чтобы первым рассказать ей все-все новости – как я выиграл заплыв, как мы ходили в поход, как мне доверили вести творческий вечер с настоящим микрофоном, как вожатый сказал, что я молодец.

Я бегу пролёт за пролётом, представляя ее лицо, ее улыбку, ее гордость за меня.

Вбегаю в квартиру, бросаю в прихожей сумку, на ходу снимаю сандалии - и прямиком на кухню, а там чужие люди.

Ну, как – чужие.

Я о них почти всю жизнь знаю, но это не родственники, не соседи, не друзья. Семилетняя девочка по имени Вера и её собственный шофер.

А моя мама – её няня.

Ухаживает за ней, пока её богатые родители разъезжают по миру. Мама большую часть времени проводит с подопечной, а мне перепадают крохи её внимания и сувениры из разных стран, которые для меня привозят мамины работодатели.

Конечно, мне не хватает внимания мамы, но я понимаю, что это для нашего блага. Для моего будущего, как мама говорит. Она копит, чтобы я смог получить образование, выбиться в люди.

Она у меня и за маму, и за папу, которого я никогда не знал.

Вера сидит на табуретке. Руки на узком, приставленном к стене, столе – согнуты в локтях. Уложила на них голову и смотрит, не моргая, на старые посеревшие обои.

Щурюсь, изо всех сил подавляя растущее возмущение: ну и что, что они серые и местами отвалившиеся от стен, подумаешь! Не в этом счастье!

А потом замечаю, как по её бледным щекам катятся дорожки слез. И раздражение тут же исчезает. И на его место приходит очевидный вопрос:

- Что случилось?

До сих пор наши миры не пересекались.

Я не бывал в их роскошном доме в пригороде. Она, конечно же, никогда не появлялась в нашей усталой однушке на пересечении Бассейной и Московского.

- Мить, ты в комнату иди, – шепчет мама. – Иди, сынок, иди. Не задавай вопросов. Потом...

Потом, так потом.

С трудом отрываю взгляд от мелкой, плетусь в комнату и тут же заваливаюсь на раскладной диван-тахту, на которой мы с мамой спим – я у стены, она – с краю.

Утыкаюсь носом в щель между обивкой и стеной, поджимаю колени к животу и втягиваю полной грудью сухой, пыльный воздух.

И просыпаюсь в той же позе.

В холодном поту.

Пыль хрущевки всё ещё стоит комом в горле

Сажусь на кровати, отчаянно пытаясь вернуться в настоящее. Но сон был настолько реалистичным, что я будто по новой прожил ту субботу – мамин выходной и день, когда Вера Федотова вошла в мою жизнь.

Моя добрая девочка с грустными глазами.

О том, что случилось, мама мне рассказала тем же вечером, когда Вера и её шофер уехали. Её родители разбились по дороге из аэропорта.

Спешили к ней после очередной длительной поездки в Европу. Все трое – и они, и их личный водитель, который почему-то не справился с управлением – скончались на месте.

И Вера осталась сиротой.

Круглой.

Абсолютной сиротой.

У неё даже бабушек и дедушек не было, дядь, тёть, которые бы забрали её к себе.

Поэтому Веру ждал детский дом.

Но не дождался.

- Мить, пойми, я не смогу жить спокойно, зная, что моя Веруня одна мается в приютах.

- Мам, ты же ей никто, – попытался возразить я, уже и так понимая, что мама приняла решение и не отступит от него. – Она тебе тоже чужая.

- Я её вырастила, Мить. С годика с ней. Она мне не чужая.

Какими-то неимоверными усилиями и после долгих проверок маме удалось оформить над Верой сначала временную опеку, чтобы её не помещали в приют сразу после трагедии, а затем – и настоящее опекунство.

Из препятствий – только наша непригодная для еще одного человека однушка и тот факт, что с гибелью работодателей мама лишалась постоянного дохода.

Но тут ей помог Олег Анатольевич Зайцев – адвокат и близкий друг родителей Веры, который быстро устроил маму на формальную должность, пока она искала что-то постоянное.

А органы опеки разрешили нам с мамой жить в особняке Федотовых, чтобы условия жизни богатой наследницы не ухудшились.

Мы с мамой уместили всю свою жизнь в несколько коробок и переехали в пригород.

А я стал ездить в школу с несколькими пересадками, пока мама не сжалилась и не перевела меня в школу поближе, в том же поселке...

Долге время я ненавидел его.

Особняк Федотовых.

Ненавидел эти высокие, звенящие тишиной потолки, мягкие ковры под ногами, портреты чужих, важных людей на стенах, которые смотрели на меня свысока. Я боялся дышать, боялся сделать лишний шаг, боялся сломать какую-нибудь хрупкую, но обязательно редкую, антикварную безделушку, которая стоила больше, чем вся наша старая квартира.

Мама пыталась наладить быт. Она суетилась на чужой кухне, готовя наши обычные котлеты в необычной обстановке.

Она заставляла меня говорить «здравствуйте» Олегу Анатольевичу, который поначалу появлялся чуть ли не каждый день с какими-то бумагами и смотрел на нас с мамой так, будто мы были экспонатами в зоопарке – интересно, но не совсем по-человечески.

А Вера...

Вера стала тенью. Она не плакала. Не смеялась. Молча бродила по дому, как призрак, обнимая тряпичную куклу. Цеплялась за неё так, словно это было единственное, что ей оставили от прошлой жизни.

Она забивалась в самый дальний угол библиотеки, уставленной книгами ее родителей, и могла сидеть там часами, не шевелясь.

И сидела.

А мама всё время пыталась её расшевелить.

- Мама, она же не хочет нас тут, давай вернемся домой. – не унимался я, совершенно не понимая тогда, как ей было больно от моего сопротивления изменениям.

Она говорила мне: «Мить, она как сестренка тебе теперь. Будь к ней добр».

А я не хотел сестренку.

Я хотел, чтобы все стало как раньше. Чтобы мы жили в своей однушке, где пахло мамиными пирожками, а не деньгами.

Чтобы мама снова вечерами была рядом со мной, спрашивая, как прошел мой день, смотрела на меня, а не на эту вечно грустную девочку, которая даже не замечала, что мы из-за нее все бросили.

Мы её от приюта спасли! А она даже спасибо не говорила.

Однажды я не выдержал. Я вломился в библиотеку. Она сидела на подоконнике, ноги согнуты в коленках – и смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Была зима.

И я даже подумал, что она точно ненормальная – сидеть и смотреть на снег, когда можно поиграть в снежки там, за стеклом.

«Эй, ты, мелкая! – крикнул я. – Достала уже! Из-за тебя мы здесь, как в музее, живем! Из-за тебя мама все время плачет!»

Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза были пустыми, как два серых озерца. А я помнил, что они были голубыми. Раньше - на старых фотках, что мама показывала, где ей годика три. И внезапно эта мысль и её взгляд заставили меня замолкнуть.

Мне стало жутко стыдно.

«Мне не нужна была твоя мама, – тихо сказала она. – Я свою любила».

И в тот момент накрыло волной стыда и осознания: для неё мы были не спасителями, а навязанным приложением к ее горю. Двумя людьми из другого мира, которых приставили к ней сиделками, потому что не нашлось никого лучше.

Мы с ней оба были пленниками её горя.

И я сейчас взял и вылил на неё абсолютно незаслуженные обвинения.

«Прости, – промямлил я тогда. Переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то исправить свою ошибку. – Вер, ну что сделать, чтобы ты наконец улыбнулась? Ну смотри, у меня же папы, например, нет. И не было никогда. Но я же улыбаюсь? Смотри!»

И попытался изобразить на лице улыбку.

Её брови дрогнули.

«Как это – не было никогда?»

«Ну так. Мама говорит – космонавтом был. Но я же не дурак какой-то – верить в такую сказку. Не нужны мы были с мамой ему, бросил. А у тебя вот был папа! Да, сейчас нет. Но был же! Хороший был?»

Кивнула.

«Оч-чень!»

«А мама?»

«Самая лучшая!»

«И у меня... Вер, я думаю, им тоже сейчас грустно, что ты такая стала. Улыбнись уже, ну».

«Мне не улыбается, Дим. Я очень по ним скучаю. Я маму хочу...»

«Хочешь?.. – задумался, а потом озаренно вскрикнул: – Хочешь, мою маму называй мамой!»

Именно с этого дня что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно. Я перестал видеть в ней избалованную принцессу и начал видеть просто девочку. Такую же одинокую, как и я, только ее одиночество было громче и страшнее.

Я стал ее дразнить. Не зло, а по-братски. Вытаскивал из библиотеки, тащил во двор, лепил первые снежки и бросал в нее, пока она не начинала визжать и не пыталась увернуться. Сначала она сопротивлялась, но потом в ее глазах загорались крошечные искорки азарта.

Вера включалась в игру – и тогда маме приходилось загонять нас домой, чтобы мы не замерзли в этом снежном бою не на жизнь, а насмерть.

Мы сидели рядом, обмотанные в пушистые пледы и пили горячий чай с малиной, пока мама выговаривала нам за безответственность..

Она показывала мне свои секретные места в огромном, уже не казавшемся мне враждебным, саду – старый дуб с низко растущей веткой, под которым так уютно прятаться в жару, ручей, замерзавший причудливыми узорами.

Она открыла мне мир книг, которые стояли в ее библиотеке. Мы забирались с ногами на большой, широкий подоконник, и читали вслух «Гарри Поттера» или «Ненси Дрю», и, закрыв глаза, представляли себе все эти приключения.

Мама смотрела на нас и всё равно плакала. Но теперь я чувствовал, что плачет она от облегчения. Она пекла свои знаменитые пирожки и готовила любимые тефтели, и запах родной кухни наконец-то начал вытеснять музейную затхлость особняка.

Мы стали семьей.

Теперь уже не на бумажке, а по-настоящему.

Годы летели быстро. Школа, институт.

Мы всегда были рядом. Она – моя лучшая и единственная подруга. Я – ее главный защитник и друг. Мы делились всем: радостями, разочарованиями, планами на будущее.

Я видел, как худенькая, бледная девочка превратилась в красивую, умную, ироничную девушку с живыми глазами. И где-то на втором курсе журфака я с ужасом понял, что смотрю на нее уже не как на сестру.

Что ее улыбка заставляет мое сердце биться чаще. Что хочется узнать вкус её губ. Что мысль о том, что какой-то другой парень может быть рядом с ней, причиняет физическую боль.

Я боролся с этим чувством почти год, считая его запретным, кощунственным. Пока на ее восемнадцатилетии, глядя, как она кружится в танце с каким-то долговязым родственником Зайцева, я не осознал – я не могу представить свою жизнь без нее. И не как брат.

Как мужчина.

Признался ей в любви в саду, под старым дубом. От неё веяло свежестью, весной.

Она долго молчала, а потом рассмеялась: «Дим, а мне казалось, это только у меня в голове такая ерунда! Мы же с тобой как брат и сестра!»

И первая поцеловала меня, навсегда запечатлев в моей памяти вкус её губ – сладких, как спелая вишня-живица, что росла в нашем саду.

Но это была не ерунда. Это было самое настоящее и сильное чувство в нашей жизни.

Признались старшим. Олег Анатольевич похлопал меня по плечу: «Я с тебя теперь глаз не спущу, парень!» А мама снова рыдала от счастья.

Мы поженились через год. Света родилась еще через два. Мы были счастливы. Безумно, беззаветно.

Абсолютно счастливы.

Мы построили свою вселенную внутри этих стен, снова наполнили дом смехом, любовью, жизнью.

Я получил образование, сделал карьеру, стал тем, кем всегда мечтал – человеком, которого узнают на улице.

А она...

Она была моим домом. Моим тылом. Моей лучшей половиной. Она расцвела, забыв о своем детском горе.

А потом грянул гром – первый инсульт у мамы.

И это отбросило Веру на десятки лет назад. В одно мгновение она будто снова стала той самой семилетней девочкой, которая теряет все.

Вся ее сила, вся ее радость жизни испарились. Ее снова поглотила черная дыра горя. Наотрез отказавшись от сиделки, Вера посвятила маме все свои дни и ночи. Она стала ее тенью, ее сиделкой, ее голосом и ее волей.

Не прибегая ни к чьей помощи, она отдавала все силы, всю любовь, всю энергию, чтобы вернуть нам маму. И я видел, как она тает на глазах. Как ее глаза снова становятся пустыми и серыми. Как ее улыбка, которую я так долго возвращал, потихоньку гаснет.

Разве я мог это допустить?

И именно тогда в нашей жизни появилась Виолетта. Сначала как спасательный круг для нее. Потом – как наваждение для меня. Страсть и утешение, от которых я не смог сбежать, хотя, видит Бог, очень старался.

Но я не справился.

«Как ты мог? Как вы могли?» – воскресает в голове надломленный голос Веры. И в этот миг её слова внезапно обретают иной смысл. В то момент я даже не сообразил, о чем это может быть... О моих отношениях с Витой. Неужели?..

Воспоминания прерываются будильником.

Отключаю.

Заставляю себя встать и проделать все утренние ритуалы, чтобы успеть на работу. Горе горем, а контракт никто не отменял – и выпуск новостей должен быть по расписанию.

К обеду получается наконец вырваться – еду в больницу к Вере. Мысли то и дело крутятся вокруг её слов...

И я не знаю, что и думать.

Уже долгое время я был уверен, что Вера подозревает о моей связи с Витой. Возможно даже – знает. Знает, но молчит. Потому что ей всё равно.

Потому что её это устраивает.

Последние месяцы между нами был холодок. Началось незадолго до второго инсульта мамы. Вера будто начала избегать близости. А в редкие моменты, когда у нас случался секс, я не чувствовал, что она хочет его так же, как и я.

Не чувствовал, что она меня хочет.

Как будто, я её принуждал.

Как будто она всего лишь терпела.

Это мощно ударило по моему эго.

А после того, как у мамы случился новый удар, я потерял разом двух самых дорогих женщин в моей жизни.

Окончательно.

Но обрел Виту. Без неё я бы не выжил.

А Вера ускользала от меня всё дальше и дальше...

«Так бывает, Дима. - сказала как-то Вита. - Чувства уходят. Отношения себя изживают... Это жизнь».

По всему выходило, Вита говорила правду – и Вера меня просто разлюбила. Но почему жена тогда так себя вела вчера? Как раненый зверь...

К палате иду бодрым шагом – показуха. Вижу, что меня узнают. Всегда нравилось. Сейчас – бесит. Но я должен держаться. И образ поддерживать должен. И Вере меня лучше видеть спокойным, а не усталым и сломленным.

Но в палате её нет.

Может, на процедурах.

Может – на обеде в столовой...

Прислоняюсь к изножью, жду её.

А потом появляется медсестра, смотрит на меня холодным взглядом и начинает сдирать с подушки Веры наволочку. И, не глядя, сообщает:

- Можете не стоять тут. Нет тут вашей жены.

- В смысле?

- Выписалась. С утра еще. Написала отказ от дальнейшей госпитализации и уехала.