Глава 27

Спустя неделю

На телефон падает сообщение: “Добрый день! На юбилей мамы нужен торт на 15 порций, тема — “Париж”. Вы свободны? — Ирина К."

Словно кто‑то сунул мне в руки спасательный круг. Я живу у родителей, мама кормит, но колготки Кате, лекарства, проезд — все равно деньги. Деньги от Ярослава не беру.

Печатаю: "Свободна. Обсудим дизайн? Аванс 30 % — СБП подойдет?"

Через минуту деньги приходят — смешные шесть тысяч, но для меня они звенят золотом.

У мамы в квартире мы сбились в тесную стайку: я — птица с подбитым крылом, Катя — не выросший воробей, родители — воркующие голуби.

А мне, чтобы сделать торт, нужен размах.

Придется возвращаться домой, в свою кухню‑мастерскую.

Катю утром отвожу в сад. Сама еду в магазин за продуктами.

Выбираю нужные. Муку свежую, масло, сливки, "Маршмеллоу для облаков над Эйфелевой башней". Набираю целую корзину.

— Даш, привет, — окликает знакомый голос на кассе.

Рома.

— Привет, — складываю продукты по пакетам.

— У тебя праздник?

— Попросили торт сделать.

— Ммм… судя по продуктам это что-то очень вкусное будет. Помочь тебе?

— Справлюсь, — ворчу, поправляя сумку, но она скользит и больно дергает плечо.

Рома без лишних слов перехватывает пакеты. Его ладонь широкая, грубая от рукояти автомата, — мои пальцы рядом кажутся детскими кисточками.

— У меня багажник пустой. Давай подброшу до дома, а то растеряешь свой Париж еще на пешеходке.

Париж… Слово звучит почти насмешкой на фоне моей личной "разбитой Луврской пирамиды", но я киваю.

Рома ставит пакеты на заднее сидение своего УАЗ‑"Патриот".

Черный салон пахнет кожей и хвойным одеколоном.

В зеркале заднего вида я вижу свой закусивший губу профиль — все еще та же студентка, только с кольцом на пальце, которое кружит, как спутник, не зная, падать или нет.

Роман включает радио. Из динамиков льется что-то на французском.

— "Это знак", — подмигивает.

— "Это издевательство", — отвечаю, но губы непроизвольно улыбаются.

Он ровно держит руль, а я считываю в этих прямых плечах надежность, которой мне так сейчас не хватает.

Роман плавно выводит "Патриот" на проспект. Стекла ловят теплый солнечный свет. Салон становится похож на аквариум с золотистой водой — тихий, отрезанный от суеты.

— Знаешь, Даш, — он бросает взгляд в мою сторону, — ты сегодня выглядишь… хрупко, но так женственно.

— Комплимент от офицера? — улыбаюсь краем губ.

— Это… у меня, вообще-то, набор слов не большой.

— Но очень… тонкий и душевный. Твоя девушка, наверное, купается в комплиментах.

— Купалась, но… мы расстались.

— Почему?

— Два года вместе, а потом выяснилось, что я — запасной аэродром. Пока служил в гарнизоне, она построила полетный план с другим. Вернулся — а место занято.

— Прости, — я машинально кладу ладонь на подлокотник между нами, но тут же отодвигаю назад. — Тяжело, наверное.

— Прошло уже. — Он жмет плечами. — Сначала хотелось выдать по уставу: "Беспорядочные связи в строю — нарушение дисциплины". А потом… Знаешь, приходит тишина. И в этой тишине слышно, чего на самом деле хочешь. Обычный дом, не казарма. Жена, которая ждет, а не проверяет твой счет. Дочка, которая залезет с книжкой под китель. Чужая — не чужая, какая разница. Лишь бы глаза светились.

Слова оседают во мне теплом, как плед из старого детства.

— Хочешь дочку? — тихо улыбаюсь.

— Да, это так, к слову. Дочка, сын. Кто-то, кто будет ждать с работы и встречать, пробегаясь босыми пятками по коридору.

Я втягиваю воздух; грудь подается вперед — будто мое сердце уперлось в ребра и спрашивает: "Слышишь?"

"Патриот" Ромы мягко тормозит у подъезда. Я уже тянусь к ручке двери, как замечаю Ярослава, что выходит из подъезда и идет к нашей темно‑графитовой бмв.

Я сижу и жду чего-то. Неловко получилось.

Ярослав садится в машину, заводит и замечает меня.

Дверца седана распахивается. Ярослав резко выходит. Плечи напряжены. Пиджак расстегнут, ладони в карманах брюк, но в каждом жесте пружина. Его взгляд скользнул по Роме, по мне.

Рома выходит из машины, открывает мне дверь и подает руку.

— Даша?

— Привет, — натягиваю улыбку. — А я в магазин заехала. Встретила Рому, помнишь его?

— О, Ярослав, рад видеть, — Роман добродушно протягивает руку, Яр жмет. На лице ноль эмоций.

Голос ровный, но внутри слышна военная выправка: "не отступлю ни на шаг".

Рома вытаскивает мои пакеты, Ярослав выдергивает их без единого слова. Руки встречаются на пластиковой ручке; короткая стыковка — и мой муж забирает "груз", будто вытягивает знамя из чужих пальцев.

— Доброе утро, — отвечает Яр, коротко, как щелкнуть затвор. Глаза его темные, нордически холодные: за стеклом ледяного щита плещется ревность, но наружу — ни искры.

Пауза распахивается, как дверца холодильника. Пакеты покачиваются у бедра Ярослава: бутылка молока глухо стукается о коробку с мукой — глухой удар, будто сердце ударилось о грудную клетку.

— Я подвез Дашу из магазина, — снова говорит Рома, делая полшага, чтобы встретить взгляд. — Тяжело таскать одной.

— Благодарю, — Яр кивает, чеканя каждую букву. — Дальше я сам разберусь.

В его "сам" — стенка из бетона. Рома с пониманием вскидывает руки — нет причин драться за территорию, если хозяин обозначил границы.

— Даша, до связи, — он поворачивается ко мне, теплый, как костерок в лесу. — Если что — позвони.

— Спасибо, Ром, — шепчу. Тревожно, будто отпускаю спасательный круг, а волны еще бушуют.

Ярослав смотрит, как Рома уходит к джипу, пока тот не растворяется в тени деревьев. Только тогда поворачивается ко мне. Голос тихий, но металл под бархатом:

— Помощники нашлись. Почему мне не позвонила? — провожает меня до подъезда.

— Меня попросили торт сделать, у мамы это сложно, там ничего нет. Поэтому я только на день сюда.

— Можешь оставаться, сколько надо, это твой дом. И следующий раз звони мне, — коротко. — Не хочу видеть, как кто‑то таскает пакеты моей жены.

Он берет меня под локоть — бережно, но твердо — и направляется к подъезду. Кожа под его пальцами жжет, будто клеймо.

В зеркальном стекле входной двери отражаются наши силуэты: Ярослав с моими сумками — тяжелые, почти смехотворно бытовые знаки права собственности — и я рядом, как тень, разрываемая между благодарностью и немым вызовом: "Что ты ревнуешь, если сам предал?"

В лифте Ярослав нажимает кнопку этажа и, не отпуская моего локтя, поворачивается вполоборота:

— Кто он?

Голос глухой, будто камень катнул по трубам. Дыхание — через нос, короткими порциями, как у человека, который сдерживает взрыв.

— Рома. Одноклассник. Подвез пакеты, вот и все, — отвечаю спокойно, хотя внутри разливается теплая дрожь — на самом деле приятно, что он ревнует.

— Мне показалось, он слишком рад помочь замужней женщине.

— Показалось, — улыбаюсь уголком губ, — он вообще-то рассказал, что девушка его изменила и он теперь один. Вдруг я заразная?

Ярослав криво усмехается, но глаза по‑прежнему темнеют:

— Один или не один — мне все равно. Мне не все равно, что он смотрит так, будто имеет право.

— А ты не думал, как я смотрела на Марину, когда она "имела право" на твою кровать? — тихо бросаю.

Лифт дергается, начинает подниматься. Я вижу, как его пальцы белеют, сжимая сумку:

— Не начинай здесь. Я сказал, мы выясним. Но других мужиков возле тебя я видеть не хочу.

— Ни одного? — с иронией поднимаю бровь. — Может, и кассира заставишь отвернуться?

Он близко наклоняется, горячий выдох касается моей щеки:

— Кассир не смотрит на тебя, как на спасательный круг. И уж точно не возит по магазинам.

Кровь легким ударом приливает к лицу; эта ревность колется, как морозный воздух, но в глубине — странное тепло: он все еще называет меня "своей".

— Ярослав, между мной и Ромой ничего нет. Даже намека, — мягче говорю. — Мне приятно, что ты ревнуешь, но повода нет.

Лифт останавливается. Двери раскрываются. Он выдыхает, будто выпускает пар из котла:

— Хорошо. Я поверю… если в следующий раз пакеты подождут меня.

— Договорились, — шепчу и прохожу в коридор.

Шаги гулко стучат по лестничной площадке. За спиной слышу, как он перекладывает тяжелые сумки в одну руку, а свободной касается моей талии — жест едва‑едва, словно боится, что я исчезну. И ревность, как острый лимонный привкус, все еще щиплет губы, но где‑то глубже теплеет мысль: "Может, не все потеряно".