Глава 4

Я открываю глаза и первое, что вижу, это свет, бьющий прямо в лицо. И сразу чуть не захлебываюсь криком от испуга. Откуда свет? Был же вечер, фонари, ветер сбивал с ног. Сбивал. Точно! Я едва держала равновесие, когда бросилась навстречу автомобилю. А что было дальше? Черт! Не помню! Трясу головой, морщусь от боли и следующий миг соображаю: я не на улице, а в помещении и, судя по обстановке, в больнице. Кто меня сюда привез? Неужели тот водитель, под колеса к которому я упала? Воспоминания тяжелым камнем наваливаются на грудь и голову. Мой муж и его любовница! Мой любимый Кирилл и какая‑то голая девица в супружеской постели. А потом удар, нестерпимая боль и забвение. Ни фига подобного! Нет забвения. Я прекрасно помню, как эти двое планировали избавиться от тела. Моего, между прочим, тела. Слезы катятся по щекам, я не могу и не хочу их останавливать в надежде, что вместе с ними вытечет по капле боль, которая терзает сейчас мою душу. – Н‑е‑е‑е‑т… – срывается с губ стон. – Н‑е‑е‑е‑т… – Виктор Михайлович, пациентка пришла в себя! – слышу далекий крик. Палата тут же наполняется людьми в белых халатах. Ко мне наклоняется симпатичный молодой доктор и участливо спрашивает: – Как вы? Понимаете, где находитесь? – Д‑да, к‑кажется, – заикаюсь в ответ. – В больнице. – Отлично! – доктор потирает ладони. – И как вас зовут, прекрасная незнакомка? «Вероника Бессонова», – хочу сказать, но замираю: если назову себя, Кирилл обязательно разыщет меня и завершит начатое. – Н‑не знаю, – выдавливаю едва слышно. – Имя не помните? А фамилию? Как вы получили травму, тоже не помните? – допрашивает доктор. Я молча плачу. Его голос становится все тише и растворяется в воздухе едва слышным шелестом. Даже не замечаю, как палата пустеет. Какое‑то время лежу в тишине, перебираю моменты вчерашнего вечера. Кто же меня спас? Я совершенно не помню водителя. Последнее, что выдает мозг, это свет фар, визг тормозов и железистый запах мокрой травы. Или это запах моей крови? Трогаю голову. Она полностью перевязана бинтами, а сверху надета сетка. Кажется, такая повязка называется шапочкой. Волосы торчат свалявшимися клочьями, но какая разница, как я сейчас выгляжу? Дверь палаты снова отворяется, теперь входят трое врачей в белых халатах. Впереди высокий и крепкий мужчина. Сразу видно: любитель потягать штангу на досуге. Еще и позер: рукава халата натянуты так, словно вот‑вот порвутся. Все это отмечаю мимоходом. Вжимаюсь в подушку, чтобы (не дай бог!) не прикоснулся. Кожа покрывается мурашками от омерзения. Кажется, у меня до конца жизнь останется недоверие и ненависть к таким накачанным красавчикам, как мой муж и этот доктор. Но лицо врача обеспокоено, свет падает на радужку карих глаз, она отдает золотом, и это медовое сияние неожиданно успокаивает. Он о чем‑то спрашивает, но я так устала, что нет сил отвечать. Просто закрываю глаза и делаю вид, что засыпаю. Несколько дней я не выхожу из палаты. Кружится голова, подташнивает. А после того, как Виктор Михайлович говорит, что у меня случился выкидыш, еще и наваливается смертельная апатия. Теперь мне еще меньше хочется жить. Зачем? Для кого? Я потеряла ребенка, любимого человека, возможно, все свое имущество. Я встаю и шагаю к окну, смотрю вниз с высоты четвертого этажа, и разочарование могильной плитой наваливается на грудь. Даже если выпрыгну из окна, нет гарантии, что распрощаюсь с этим миром навсегда. Или… какая разница? После меня хоть потоп! Я открываю створку, забираюсь на подоконник, сажусь, свешиваю ноги, смотрю на влажную после прошедшего дождя землю. Упаду прямо в клумбу. Это же прекрасно найти свой конец среди цветущих ландышей! На могилу ко мне, кроме отца, никто букет не принесет. И тут меня словно молния простреливает. А что тогда будет с папкой? Сейчас он, беспомощный, лежит в платной клинике и ждет свою дочь. А она… «Эгоистка! Бессовестная твоя морда! – ругаю себя последними словами. – Как ты можешь думать о смерти! Как?» Я заползаю обратно в палату и закрываю окно. У меня не самое плохое положение. Я лежу в клинике, в отдельной палате и нянчу свою обиду, а родной отец, наполовину парализованный после инсульта, не знает, куда я пропала. И предатель Кирилл будет наслаждаться жизнью? Не бывать этому! Ни за что! С этого момента думаю только о мести. Я должна вернуть себе все, что потеряла. Должна! Через неделю я впервые выхожу из палаты. Мне нужен телефон. Срочно! Папка не знает, куда я пропала, наверняка волнуется. Пациенты, прогуливавшиеся по коридору, с удивлением смотрят на меня. Переглядываются и медсестры. Еще бы! Я откликаюсь на совершенно незнакомое имя и даже не знаю, кто мне его присвоил. – Итак, Настя, дела у нас идут неплохо, – весело говорит на перевязке Виктор Михайлович. – Посмотри на себя. Я осторожно заглядываю в зеркало. Теперь бинты сняты, и сбоку виднеется проплешина выбритых волос. А в ее центре – большой красный шрам с торчащими черными нитями. – Что это? – в ужасе шепчу я. – Твоя рана. Целых десять швов пришлось наложить. А насчет волос не переживай: отрастут быстро, даже не заметишь. – Но это… это… Я не могу больше сдерживать слезы. Они текут по щекам, рвутся криком из горла. Доктор зовет медсестру, та делает укол, и я опять проваливаюсь в долгий сон. На другой день я останавливаюсь у постовой медсестры. – Простите… – Да, вы что‑то хотите спросить? – улыбается та. – Можно мне воспользоваться… И замолкаю. Что же я делаю? Если я потеряла память, значит и позвонить никому не могу. – Чем? – Тонометром. Кажется, у меня поднялось давление. Несу эту чушь, лишь бы отвести от себя подозрение. Давление действительно оказывается пониженным, мне дают таблетку и отправляют в палату. Следующий выход получается более успешным. На этот раз я прошу телефон у миловидной девушки с перебинтованной ногой. Она ловко скачет по коридору на костылях и весело с кем‑то разговаривает. Когда девушка скрывается за поворотом, откуда не виден пост медсестры, я бросаюсь к ней. – Разрешите мне позвонить? Смотрю умоляюще, и девушка протягивает мне мобильник. Я радостно хватаю его, начинаю набирать номер мобильника отца и вдруг понимаю, что не помню его. Совершенно не помню. От паники хочется выть и кричать, но я нахожу в интернете номер приемного покоя клиники и звоню туда. И сразу новость бьет по голове: папе стало хуже, и его перевели в реанимацию. А так как никто не оплатил за неделю лечение в дорогой клинике, его отправили в государственную больницу. Метаться, кричать и рвать на себе остатки волос нет смысла. Мне нужно выбраться из больницы. Срочно! Вопрос, что я буду делать без денег, без документов и связи с внешним миром, уже не стоит так остро, как желание немедленно покинуть это здание. Но я даже сбежать не могу: далеко не уйду в больничной пижаме. Черт! За что жизнь меня так наказывает? Помощь приходит с неожиданной стороны. Наутро в палате появляется Виктор Михайлович в сопровождении еще одного врача. Смутно вспоминаю, что видела его сразу после аварии. Кажется, был еще и третий доктор с теплыми карими глазами, но за две недели пребывания в клинике я его ни разу больше не видела. – Что ж, Анастасия Сарафанкина, – мурлычет под нос Виктор Михайлович, измеряя мне давление. – Пора на выписку. «Сарафанкина? – опешила я. Привыкла, что меня называли только по имени. – И какой идиот дал мне такую фамилию?» – Я согласна. – Есть один нюанс, – выглянул из‑за головы лечащего врача второй доктор. – Ваша личная одежда пришла в негодность. Можете вы кому‑то позвонить и попросить, чтобы вас навестили? В его зеленых глазах мелькнула хитринка. Наверняка вопрос задает с подвохом в надежде, что я попадусь на его уловку. «Не выйдет, дорогой, не выйдет!» – усмехаюсь про себя, а вслух грустно говорю: – Я даже не знаю, куда мне пойти. Мир вокруг кажется чужим и страшным. Я всхлипываю. Нет, я, конечно, представляю, чем займусь, когда выйду из клиники, но врачам об этом знать не следует. И тут же внутренний голос вопит: «Как представляешь? Хочешь жить в квартире отца? Да Кирилл тебя там сразу найдет, если ужу и ее не прибрал к рукам!» – Настя, у Сергея Григорьевича есть предложение, – мой доктор кивает на своего приятеля. – Какое? Настораживаюсь: мужчины мне не внушают доверия. Их предложения тем более: мягко стелют, да жестко спать. И, хотя выгляжу сейчас с обрезанными волосами, шрамом и зелеными синяками вокруг глаз как узник концлагеря, все равно волнуюсь. – Я могу предложить вам работу и проживание, – говорит зеленоглазый главврач. «Не ведись! – кричит внутри меня инстинкт самосохранения. – Не поддавайся на сладкие речи очередного мужика!» – Ну, – он бросает быстрый взгляд на моего лечащего врача. – Я чувствую ответственность за вашу жизнь. – Не надо чувствовать. Я обращусь в центр помощи женщинам, попавшим в трудную ситуацию. – Вы знаете о таком? «Черт! Чуть не прокололась!» – рассердилась на себя я. – Больные рассказывали. – Как знаете, мне кажется, мой вариант лучше… – замялся Сергей. – Но выбор ваш. Он развернулся, пошел к двери, я встала, чтобы проводить врачей, вдруг поймала свое отражение в зеркале палаты и ужаснулась: куда пойду в больничной пижаме? – Погодите! Какую работу вы мне хотите предложить. Мне показалось, или главврач обрадовался? И опять сердце быстро‑быстро начинает колотиться в груди. В этот разговоре я чувствую подвох и ничего не могу поделать и взбесившимися эмоциями. – Клубу «Пыльный алмаз» требуется уборщица, – я медленно выдыхаю, успокаивая расшатанные нервы. – Сотрудникам предоставляется общежитие. – Согласна! – слово вырывается само: я даже не успеваю хорошенько обдумать предложение. – Вот и отлично, – главврач переглядывается с коллегой и потирает ладони. – Собирайтесь, мой водитель вас отвезет. – Одну? В таком виде? Две пары глаз уставились на меня с удивлением. – М‑да, ситуация, – качает головой Сергей и вытаскивает телефон. – Клавдия Ивановна, к вам есть небольшое поручение, – говорит он и выходит из палаты. – И что мне делать? – спрашиваю я у лечащего врача. – Ждите. Я еще примерно час проводу в клинике. Высокая дородная медсестра приносит мне одежду: скромное нижнее белье, спортивный костюм и белые тряпичные мокасины. Все явно куплено в соседнем магазинчике, но мне сейчас не до капризов. Я быстро одеваюсь и в сопровождении Клавдии Ивановны спускаюсь в холл. – Ждите здесь! – приказывает она. Вообще эта женщина смотрит на меня с недоверием и даже с презрением. Я не знаю, чем ей не угодила, но понимать, что кто‑то относится к тебе с пренебрежением, неприятно. – Кого ждать? – Сергей Григорьевич сам вас отвезет, – она делает паузу, окидывает меня взглядом с головы до пят, и добавляет: – Не советую строить ему глазки, крошка. Наш главврач женат на писаной красавице. – Да я… я не собиралась, – вспыхиваю от несправедливости до корней волос. Всю дорогу я молчу. Сергей ловит мой взгляд в зеркале, но я старательно стараюсь не встретиться с ним глазами. Наконец роскошный автомобиль тормозит у крыльца здания. Я смотрю на табличку и холодею…