Глава 11+

День выдался промозглым и серым, будто сама природа решила соответствовать моему настроению. Я провела его, пытаясь сосредоточиться на подготовке к лекциям, но мысли постоянно возвращались к предстоящему разговору между Петром и Лерой. Я сказала ей, что отец придёт сегодня, что они поговорят, что он объяснит… Что именно он объяснит? Как оправдает предательство? Какими словами заставит пятнадцатилетнюю девочку поверить, что он все ещё достоин её доверия? Утром Лера была необычайно тихой. Завтракала молча, лишь изредка поглядывая на часы. – Во сколько папа придёт? – спросила она, допивая чай. – Около трёх, – ответила я, стараясь звучать нейтрально. – После твоих уроков. Она кивнула, не глядя на меня, словно боялась увидеть в моих глазах что-то, что разрушит её последнюю надежду. А уходя, обняла меня крепче обычного. Я смотрела в окно, как она идёт к остановке – выпрямив спину, подняв голову, с наушниками в ушах. Моя храбрая, сильная девочка, которой приходится слишком рано взрослеть из-за ошибок родителей. К двум часам дня я вытерла пыль во всей квартире, перемыла посуду, которая и так была чистой. Словно пыталась стереть следы нашей прежней жизни или создать иллюзию порядка в этом хаосе. В половине третьего раздался звонок от Леры. – Мам, я после школы зайду к Кате за конспектом. Буду через час. – Хорошо, – ответила я. – Папа должен скоро приехать… – Я знаю, – её голос звучал напряжённо. – Передай, чтобы подождал. Я положила телефон и посмотрела на часы. Петр должен был приехать с минуты на минуту. Я чувствовала странную нервозность, как перед экзаменом. Словно что-то важное должно было решиться сегодня, хотя самое важное уже случилось – наш брак разрушен, доверие утрачено, осталось только оформить это юридически. Время шло. Лера вернулась из школы, бросила рюкзак у двери и сразу спросила: – Папа ещё не приходил? – Нет, – ответила я, наблюдая, как меняется её лицо. – Он позвонил? Предупредил? – Нет. Она отвернулась, но я успела заметить, как она поджала свои губы. – Может, он задерживается, – сказала я с фальшивой бодростью. – Наверняка скоро будет. – Конечно, – Лера усмехнулась с недетской горечью. – Наверняка. Прошёл ещё час. Я несколько раз проверяла телефон – ни звонка, ни сообщения от Петра. Лера сидела в своей комнате, сделав музыку громче обычного. Я не решалась зайти к ней – что я могла сказать? Какие слова утешения найти для ребёнка, которого в очередной раз предал собственный отец? К вечеру я всё же постучала в её дверь. – Лера? Может, поужинаем? – Не хочу, – глухо ответила она. – Я к Машке пойду. Можно переночевать у неё? Я колебалась. С одной стороны, ей, возможно, было бы полезно отвлечься, не сидеть дома в ожидании отца, который так и не пришёл. С другой – не было ли это бегством? Не лучше ли нам быть вместе в этот трудный момент? – Хорошо, – решила я наконец. – Только возьми всё необходимое для школы. Через десять минут она вышла из комнаты с рюкзаком и маленькой спортивной сумкой. Глаза красные, но сухие. – Я напишу, когда буду у Маши, – сказала она, не глядя на меня. – И утром позвоню. – Лера, – я осторожно коснулась её плеча. – Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина. Она кивнула, всё ещё не глядя на меня, и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Оставшись одна, я почувствовала, как внутри нарастает гнев. Не просто раздражение или досада – настоящая, жгучая ярость. Как он мог? Как мог не прийти, не позвонить, не объяснить? Даже если он больше не любил меня, даже если предал наш брак – как он мог вот так разбить сердце собственной дочери? Я набрала его номер. Гудки. Длинные, монотонные. Никто не ответил. Написала сообщение: «Лера ждала тебя. Ты не пришёл. Даже не позвонил. Для неё это важно, Пётр». Отправила и бросила телефон на диван. Вечер я провела в оцепенении, механически проверяя студенческие работы. Лера написала, что добралась до подруги, что они будут смотреть фильм и готовиться к контрольной. Никаких эмоций, только факты. Я ответила в том же стиле, словно мы обе играли в какую-то странную игру, притворяясь, что всё нормально. Около девяти вечера в дверь позвонили. Я вздрогнула, не сразу сообразив, кто это может быть. Когда открыла, на пороге стоял Пётр – в расстёгнутом пальто, с тортом в руках. Словно пришёл на день рождения или семейный праздник. На его лице была улыбка – немного неуверенная, но всё же улыбка. – Привет, – сказал он. – Можно войти? Я молча отступила, пропуская его в квартиру. Он прошёл на кухню, поставил торт на стол и обернулся ко мне, всё ещё улыбаясь этой странной, неуместной улыбкой. – Я подумал, что нам нужно поговорить. По-настоящему поговорить, – сказал он, снимая пальто и вешая его на спинку стула. – Без ссор и обвинений. – Ты должен был прийти днём, – произнесла я, глядя не на него, а на торт – круглый, с белым кремом и клубникой сверху. Из той самой кондитерской, куда мы раньше ходили всей семьёй по особым случаям. – Лера ждала тебя. Улыбка с его лица исчезла. Он провёл рукой по волосам – жест, который я знала так хорошо. Жест замешательства, нервозности. – Я не смог, – сказал он. – Была срочная встреча с адвокатами и кредиторами. Небольшие проблемы в бизнесе, я не мог перенести. Он говорил это так, будто объяснял очевидные вещи ребёнку. Будто я должна была понять и принять без вопросов: конечно, бизнес важнее. Конечно, встреча с кредиторами важнее разговора с дочерью, которая только что узнала, что её отец вёл двойную жизнь. – Ты снова ставишь работу выше дочери, – произнесла я, и собственный голос показался мне чужим – слишком спокойным, слишком контролируемым. – Ничего не изменилось. Пётр вздохнул и сел за стол, словно я пригласила его расположиться поудобнее. Словно это был обычный визит. – Нина, ты не понимаешь. Если я не решу эти проблемы сейчас, я могу потерять компанию. Всё, что я строил годами. Всё, что обеспечивало нас. Тебя и Леру. «Нас». Он всё ещё говорил «нас», словно мы оставались семьёй. Словно не предал всё, во что я верила пятнадцать лет. – Да, я понимаю, что твой бизнес всегда был на первом месте, – ответила я, опираясь о кухонный стол, чтобы скрыть дрожь в руках. – Но сегодня речь шла не о нас с тобой. Речь шла о Лере. Ты обещал прийти и поговорить с ней. – Я пришёл, – развёл он руками. – Я здесь. Я принёс её любимый торт. Я пришёл извиниться перед обеими. Лера скоро вернётся? Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек – с уверенными жестами, с лёгкой полуулыбкой, с небрежным тоном – не был тем Петром, которого я когда-то полюбила. Или, может быть, он всегда был таким, а я просто не хотела видеть? Может быть, эта поверхностная лёгкость, это пренебрежение чувствами других, эта способность улыбаться после предательства – всё это всегда было в нём, просто я закрывала глаза? – Она у подруги, – ответила я наконец. – И останется там на ночь. Узнала, что ты не пришёл, и решила не возвращаться. Что-то в его лице изменилось – мелькнуло ли сожаление? раскаяние? Но тут же исчезло, сменившись привычной уверенностью. – Ну что ж, значит, поговорим завтра, – он пожал плечами. – А сегодня – мы с тобой. Может, попьём чаю с тортом? Я знаю, как ты любишь этот, с клубникой. Я поражённо смотрела на него. Неужели он действительно думал, что может просто войти в этот дом с тортом и всё вернуть? Что я забуду год измен, обмана, двойной жизни из-за куска бисквита с кремом? – Нет, – покачала я головой. – Нет, Пётр. Мы не будем пить чай. Мы не будем делать вид, что ничего не случилось. – Я и не предлагаю делать вид, – возразил он, и в его голосе впервые появилась нотка раздражения. – Я хочу поговорить. Объяснить. Я совершил ошибку, Нина. Страшную ошибку. Но я хочу всё исправить. – Исправить? – переспросила я. – Как именно ты предлагаешь исправить год лжи? Вернуть доверие, которое ты разрушил? Заклеить скотчем то, что ты разбил? – Нина, – он поднялся и сделал шаг ко мне. – Я знаю, тебе больно. Ты имеешь право злиться. Но подумай о нас. О том, что мы построили за пятнадцать лет. О Лере. Неужели ты готова всё это выбросить? – Я не выбрасывала, – сказала я. – Ты выбросил, когда решил завести отношения с другой женщиной. Он покачал головой, словно я не понимала чего-то очевидного. – Это была не любовь, Нина. Просто… увлечение. Слабость. Ошибка. Я никогда не переставал любить тебя. Тебя и Леру. – Любить? – я почти рассмеялась. – Вот как это сейчас называется? Когда ты год встречаешься с другой женщиной, водишь её в наши места, даришь ей украшения, лжёшь мне в лицо – это называется «любить»? – Нина, пожалуйста, – Пётр провёл рукой по лицу. – Давай не будем снова об этом. Я признаю свою вину. Признаю, что предал тебя, нас. Но я хочу всё исправить. Хочу вернуть то, что мы имели. Я смотрела на него – такого знакомого и одновременно чужого. Человека, с которым прожила полтора десятилетия, с которым делила постель, мечты, планы на будущее. И не чувствовала ничего, кроме усталости и странной пустоты, словно выгорела изнутри. – А что мы имели, Пётр? – спросила я тихо. – Что именно ты хочешь вернуть? Иллюзию семьи, в которой ты присутствовал только физически, а мыслями был где-то далеко? Брак, который держался на моём слепом доверии и твоей удобной лжи? – Не говори так, – поморщился он. – У нас был хороший брак. Крепкий. Мы были счастливы. – Ты был счастлив? – я внимательно посмотрела ему в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю искренности. – По-настоящему счастлив со мной? Тогда почему ты искал что-то на стороне? Пётр отвёл взгляд, уставившись в окно, за которым уже сгущались сумерки. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене – тех самых, что мы купили вместе на блошином рынке в Праге в нашу десятую годовщину. – Я не знаю, – наконец произнёс он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала нотка искренности. – Может быть, мне просто… льстило её внимание. То, как она смотрела на меня. Как будто я – центр вселенной. Как будто каждое моё слово – откровение. – Как я когда-то смотрела на тебя, – заметила я без горечи, просто констатируя факт. Он вздрогнул, словно от удара. Повернулся ко мне, и на его лице читалось неподдельное страдание. – Нина, прошу тебя. Дай нам ещё один шанс. Ради всего, что у нас было. Ради Леры. – Не впутывай сюда Леру, – мой голос стал жёстче. – Она не разменная монета в наших отношениях. И она уже достаточно пострадала от твоего… увлечения. – Я знаю, – он опустил голову. – Я всё исправлю. Поговорю с ней. Объясню. Она поймёт… – Что именно ты собираешься объяснять пятнадцатилетней девочке? – перебила я его. – Как папа почти год встречался с другой женщиной, потому что ему «льстило её внимание»? Как он пропустил твой школьный концерт из-за «деловой встречи», которая на самом деле была свиданием? Как он… – Хватит! – Пётр ударил кулаком по столу, заставив меня вздрогнуть. Торт в коробке слегка подпрыгнул. – Я понял! Я всё понял, Нина! Я облажался по полной, довольна? Я всё разрушил! Но я пытаюсь, чёрт возьми, пытаюсь всё исправить! Я молча смотрела на него. На его покрасневшее от гнева лицо, на желвак, ходивший на скуле, на руки, сжатые в кулаки. И понимала, что больше не боюсь этого гнева. Не боюсь его самого. Потому что он больше не имел власти надо мной. – Знаешь, что самое грустное, Пётр? – сказала я спокойно. – Ты правда не понимаешь. Ты думаешь, что это очередная наша ссора. Что я просто обиделась сильнее обычного. Что если ты принесёшь торт, скажешь правильные слова, может быть, пустишь слезу – я растаю и прощу тебя, как прощала всё те пятнадцать лет. Все опоздания, все забытые обещания, все пренебрежительные замечания о моей работе, о моих увлечениях, о моих друзьях… – Нина… – Нет, дай мне закончить, – я подняла руку, останавливая его. – Ты не понимаешь, что на этот раз всё по-настоящему. По-настоящему кончено. Не потому, что ты переспал с другой женщиной. А потому, что ты лгал мне. Систематически, хладнокровно, глядя в глаза – лгал. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Как можно вернуть доверие после этого, Пётр? Как я могу когда-нибудь снова верить твоим словам? – Я не знаю, – наконец произнёс он тихо. – Не знаю, как вернуть твоё доверие. Но я буду пытаться. Каждый день. Столько, сколько потребуется. Эти слова могли бы тронуть меня раньше. Могли бы заставить поверить в искренность его раскаяния, в возможность начать всё сначала. Но сейчас они звучали пусто. Как реплика из фильма, который смотрела слишком много раз, чтобы она могла меня удивить или растрогать. – Мы уже слишком чужие, Пётр, – сказала я, повторяя фразу, которую произнесла ранее. – Я не хочу возвращаться туда, где меня не уважают. – Я уважаю тебя, – возразил он с жаром. – Всегда уважал. – Человек, который уважает, не лжёт прямо в лицо. Не предаёт. Не живёт двойной жизнью, – я говорила спокойно, без надрыва. Просто констатировала факты, которые нам обоим были известны. – Дай мне шанс заслужить твоё уважение снова, – произнёс он, и в его голосе прозвучала мольба. – Я готов сделать всё, что потребуется. Ходить к семейному психологу. Быть абсолютно прозрачным во всём – ты сможешь проверять мой телефон, мою почту, знать, где я и с кем каждую минуту… – Ты правда думаешь, что я хочу такой жизни? – я покачала головой. – Проверять твой телефон, следить за тобой, жить в постоянном страхе и подозрениях? Это не брак, Пётр. Это тюрьма. Для нас обоих. – Тогда что? – он поднял на меня потерянный взгляд. – Что ты предлагаешь? – Я предлагаю принять реальность, – ответила я просто. – Принять, что наш брак закончился. Что мы оба заслуживаем начать всё заново – отдельно друг от друга. – А Лера? – его голос дрогнул. – Что с ней будет? – С ней всё будет хорошо, – сказала я с уверенностью. – Если мы оба будем рядом с ней. Если будем честны с ней. Если покажем ей, что можно завершить отношения с достоинством, без ненависти, оставаясь людьми. – Ты действительно изменилась, – вдруг произнёс он тихо. – Раньше ты бы… не говорила так. – Я всегда была такой, – возразила я. – Просто позволяла тебе думать иначе. Позволяла себе думать иначе. Он снова кивнул, принимая и эти слова. Затем поднялся, взял пальто со спинки стула. – Я пойду, – сказал он. – Но я не отступлюсь, Нина. Не от тебя, не от Леры. Я докажу, что могу измениться. Что заслуживаю второго шанса. – Это твоё право, – согласилась я. – Но не жди, что я буду ждать. Он замер на секунду, словно эта мысль – что я могу двигаться дальше без него – не приходила ему в голову. Затем медленно кивнул и направился к выходу. У двери он обернулся. Постоял несколько секунд, глядя на меня так, словно хотел запомнить каждую черту моего лица. – Я люблю тебя, Нина, – сказал он наконец. – Несмотря ни на что, я всегда тебя любил. Я не ответила. Просто смотрела, как он уходит, как его фигура исчезает за дверью. А потом тихо закрыла её и повернула ключ в замке…