Глава 10. Завтрак с дьяволом в таблицах ада, или Как я чуть не уволилась в первый же рабочий час

В 8:30 утра я стояла перед дверью кабинета Гордеева с таким чувством, будто меня ведут на операцию без наркоза.

В руке — стакан капучино из кофемашины на первом этаже (жидкий, горький, с пеной, которая уже осела и выглядела как предательство). На плече — сумка с ноутбуком, блокнотом, тремя прототипами пуговиц, которые я отбирала вчера до полуночи, и двумя детскими рисунками, которые Макар сунул мне в карман «для удачи».

На мне были те самые джинсы — тёмно-синие, купленные на последние сбережения. И белая рубашка. И мои старые туфли, которым, кажется, было уже всё равно, куда идти, лишь бы не свалиться по дороге.

Я постучала.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Голос у него был — утренний. Чуть хриплый, как будто он не спал, но точно не отдохнувший. Или спал, но мало. Или не спал вообще, а всю ночь читал сводки о том, как «неизвестные инсайдеры» разбирают нашу вчерашнюю победу по косточкам.

Я вошла.

Кабинет Гордеева — не тот, куда я приходила на собеседование, а его личный. Маленькая, почти монашеская комната на третьем этаже. Стол, заваленный бумагами. Три экрана на стене, на одном из которых — графики, на втором — текст, на третьем — фотографии моделей с вчерашнего показа.

Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Только кофейная кружка — чёрная, без надписей, затертая до блеска. И запах — тот самый, терпкий, с нотками кожи и апельсина, который теперь ассоциировался у меня только с ним.

— Вы рано, — сказал он, не оборачиваясь. Сидел за столом, в том же чёрном свитере, что и вчера. Или в новом, но точно таком же. Волосы чуть влажные — только из душа. Лёгкая небритость стала ещё заметнее.

— Вы сказали «в 8:30», — ответила я, закрывая за собой дверь. — Я пришла в 8:30. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Надеюсь, ваши часы сегодня не спешат.

Он усмехнулся, повернулся на стуле.

— Сегодня они идут ровно, — сказал он. — Я их специально проверил. Хотел посмотреть, придёте ли вы вовремя после вчерашнего.

— И что, пришла бы, даже если бы они спешили, — ответила я, садясь на стул напротив. — Я больше не опаздываю. Это унизительно.

— Привыкайте, — сказал он, разворачивая ко мне один из экранов. — В этом бизнесе унизительно всё. Особенно — первые полгода.

На экране была таблица.

Я думала, что после вчерашнего меня уже ничем не удивить. Я думала, что самое страшное — это выйти на сцену перед инвесторами, которые смотрят на тебя как на цирковую собачку. Я думала, что самое унизительное — это объяснять журналистам, почему твой бывший муж ворует твои эскизы.

Я ошибалась.

Самое страшное — это таблица. С цифрами. Красными.

— Это наш бюджет, — сказал Гордеев, водя пальцем по экрану. — Точнее, то, что от него осталось после вчерашнего.

Я смотрела на цифры и не верила своим глазам.

— Это… это невозможно, — выдохнула я. — Мы же вчера получили предварительные соглашения от трёх инвесторов. Артём говорил…

— Артём говорил то, что ему сказали инвесторы до того, как прочитали утреннюю сводку новостей, — перебил Гордеев. — А утренняя сводка новостей гласит: «Скандал вокруг «Свободы»: плагиат или вдохновение?», «Громова против Соболева: война брендов или личная месть?» и самый вкусный заголовок — «Инсайд: Nord Capital отозвал предложение после проверки репутации креативного директора».

У меня пересохло во рту.

— Но мы же не брали у них деньги, — сказала я. — Мы отказались.

— Неважно, — отрезал он. — Важно то, что они публично заявили: «Мы передумали, потому что не уверены в надёжности проекта». Это — как клеймо. Другие инвесторы теперь будут думать: «А что знает Nord Capital, чего не знаем мы?».

— Но это нечестно! — я вскочила со стула. — Мы сделали всё правильно! Мы отказались от их условий! Мы показали коллекцию! Все были в восторге!

— Все были в восторге от платьев, — спокойно сказал Гордеев. — А деньги дают не за платья. Деньги дают за уверенность в том, что платья продадутся. И вот здесь, — он постучал пальцем по столу, — у нас проблема. Потому что уверенность — это про репутацию. А репутация сейчас — под ударом.

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руках остывший капучино, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

Не та, бодрая, мобилизующая, которая была вчера на сцене. А другая — глубокая, корневая, которая шептала: «Ты не справишься. Ты всегда всё портишь. Ты — самозванка. Твоё место — дома, на кухне, в серой футболке, подальше от взрослых дяденек с деньгами».

— Сядьте, — сказал Гордеев.

Я не села.

— Сядьте, Громова, — повторил он. — Ваши ноги сейчас не держат вас лучше, чем вчера. Я вижу.

Я села. Потому что он был прав — колени тряслись.

— Я… я не знала, — сказала я, глядя в свои руки. — Я думала… после вчерашнего всё будет проще.

— Никогда не будет проще, — сказал он. — Каждый раз, когда вы будете подниматься на ступеньку выше, кто-то будет пытаться скинуть вас вниз. Это не потому, что вы плохая. Это потому, что вы — новая. А новым всегда приходится доказывать в десять раз больше.

— И как мне это доказать? — спросила я, поднимая на него глаза. — У меня нет денег. Нет связей. Нет… нет мужа-олигарха, который бы за меня заступился.

— У вас есть я, — сказал он. — Этого недостаточно?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как камень.

— Вы — мой начальник, — ответила я. — Не муж. Не отец. Не… — я запнулась, — не спасатель.

— А вы и не нуждаетесь в спасателе, — сказал он. — Вы нуждаетесь в человеке, который скажет: «Это дерьмо, но мы его переживём». — Он откинулся на спинку стула. — Итак, план такой. У нас есть три недели, чтобы найти новых инвесторов. Не тех, кто даст деньги на всё сразу, а тех, кто даст на первый этап производства. Достаточно, чтобы сшить первую партию и запустить продажи.

— Три недели — это очень мало, — сказала я.

— Это дохрена, — возразил он. — Если работать правильно. — Он повернул ко мне экран. — Вот список людей, которые не читают утренние новости. Точнее, читают, но им плевать. Потому что они — либо старые друзья, либо новые враги моего бывшего работодателя. У каждого — своя выгода. Наша задача — сделать так, чтобы их выгода совпала с нашей.

Я смотрела на список. Имена, фамилии, компании. Ни одного знакомого.

— Вы думаете, они согласятся? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но если мы не попробуем — точно нет. — Он встал, подошёл к окну. — Громова, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Вчера вы выиграли битву. Но война только начинается. И в этой войне не будет красивых выходов на подиум и оваций. В этой войне будут ночи без сна, отказы, унижения, сплетни, предательства. И если вы сейчас сломаетесь — вы проиграете. Не мне, не Андрею, не инвесторам. Себе.

Я сидела, сжимая пальцами подлокотники стула, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх — страх уже прошёл. Злость. Холодная, белая, как та сталь в его глазах.

— Вы думаете, я не знаю, что такое война? — спросила я тихо. — Вы думаете, десять лет в браке с человеком, который называл мои мечты «баловством» — это не война? Вы думаете, рожать детей, зная, что муж в это время в Париже с очередной моделью — это не война? Вы думаете, просыпаться каждое утро и чувствовать себя мебелью — это не война?

Я встала. Подошла к нему. Встала так близко, что чувствовала тепло его тела.

— Я прошла эту войну, Гордеев, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я выжила. И я не для того выжила, чтобы сломаться из-за каких-то цифр в таблице. — Я взяла его за руку — его тёплую, шершавую руку — и положила себе на грудь, туда, где колотилось сердце. — Чувствуете? Оно бьётся. Оно не остановилось. Оно не остановится.

Он смотрел на меня. В его глазах — что-то тёмное, глубокое, опасное. Пальцы дрогнули на моей груди.

— Громова, — сказал он хрипло. — Вы играете с огнём.

— Я не играю, — ответила я. — Я просто… перестала бояться. Себя. Вас. Этого. — Я убрала его руку, но не отпустила пальцы. — Я не знаю, что между нами происходит. Я не знаю, куда это ведёт. Но я знаю одно: я устала убегать. От чувств. От страха. От жизни. — Я посмотрела ему в глаза. — Я здесь. В этой комнате. С вами. Потому что я выбрала быть здесь. Не потому, что должна. А потому, что хочу.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже начала жалеть о своей смелости.

Потом он сделал шаг ко мне. Ещё один. И ещё. И вот мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— Вы… — начал он, но не закончил.

В дверь постучали.

— Кирилл, — голос Лены. — Там Соболев на связи. Говорит, что хочет обсудить «условия перемирия». Я сказала, что ты занят, но он настаивает.

Гордеев замер. Я видела, как он борется с собой — между тем, что хочет сделать (поцеловать меня, прижать к стене, забыть про всё), и тем, что должен (работать, воевать, защищать).

Он выбрал второе.

— Иди, — сказал он, отступая на шаг. — Я разберусь с ним. А вы… — он посмотрел на меня, — идите к себе. Работайте. Рисуйте. Не думайте ни о чём. Просто делайте.

— А вы? — спросила я.

— А я позвоню этому козлу и скажу всё, что о нём думаю, — усмехнулся он. — В профессиональных выражениях. Без мата. Почти.

Я кивнула, развернулась и пошла к выходу.

— Громова, — окликнул он.

Я обернулась.

— Сердце у вас бьётся, — сказал он. — Я запомнил. — Он едва заметно улыбнулся. — Не дайте ему остановиться.

Я вышла в коридор. Лена смотрела на меня с любопытством.

— У тебя лицо красное, — сказала она. — И дышишь ты как после марафона. Что вы там делали? Разгоняли бюджет?

— Разгоняли, — ответила я. — Очень агрессивно.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Я пошла к себе в кабинет. Сорок четыре ступеньки — на этот раз я их не считала. В голове гудело, сердце колотилось, и где-то глубоко внутри разгорался огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре. Эскизы. Новые. Те, о которых я боялась даже думать. Те, которые прятала в самых дальних уголках своего воображения.

Платье для женщины, которая танцует на руинах своей прошлой жизни — я уже нарисовала его, назвала «Феникс».

Теперь я рисовала другое. Для женщины, которая стоит на краю пропасти и смотрит вниз. Не потому, что хочет прыгнуть. А потому, что хочет увидеть, как далеко она может упасть — и как высоко взлететь.

Я назвала его «Пропасть».

Чёрное. Облегающее. С разрезом от бедра до щиколотки — не вульгарным, а дерзким. С открытой спиной — не для того, чтобы соблазнять, а для того, чтобы показать шрамы. Потому что шрамы — это не стыдно. Это — карта. Карта того, через что ты прошёл.

Я рисовала, и время летело. В кабинет заглядывал Артём (принёс обновлённый список инвесторов, посмотрел на эскизы, присвистнул), Лена (сказала, что Гордеев «разнёс Соболева в пух и прах, тот обещал перезвонить, но, кажется, плакал»), Костя (принёс образцы новой фурнитуры, посмотрел на эскиз «Пропасти» и буркнул: «С ума сошла. Это невозможно сшить»).

— Почему? — спросила я, не отрываясь от планшета.

— Потому что ткань не ляжет так, как ты хочешь, — ответил он. — Слишком сложный крой.

— А если я изменю раскрой? — спросила я, поднимая голову.

— А если ты не будешь умничать? — парировал он.

— А если я всё-таки буду? — усмехнулась я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем. Но если не получится — я скажу «я же говорил». И ты будешь это слушать до конца своих дней.

— Договорились, — кивнула я.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на эскиз «Пропасти», и думала о том, что сказал Гордеев. «Сердце у вас бьётся. Не дайте ему остановиться».

Я положила руку на грудь. Сердце колотилось — ровно, сильно, уверенно.

— Не остановлю, — прошептала я. — Обещаю.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стояла Тая. В школьной форме, с рюкзаком за спиной, с каким-то странным выражением лица.

— Мам, — сказала она. — Ты можешь сейчас говорить? Это важно.

— Что случилось? — я встала, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Макар? Бабушка? Папа?

— Папа, — сказала она. — Он… он пришёл в школу. На урок. К нам. Сказал, что хочет «поговорить с классом о карьере в модной индустрии».

У меня похолодело внутри.

— Что? — переспросила я. — Он… он пришёл в твою школу?

— Да, — кивнула Тая. — И он… он показывал твои старые эскизы. Те, которые ты рисовала, когда была беременна мной. Он сказал, что это «пример того, как из простого дизайнера можно вырасти до владельца модного дома». Он не сказал, что это ты рисовала. Он сказал «один мой знакомый дизайнер».

Я села обратно на стул. Ноги не держали.

— Он… он украл мои эскизы? — спросила я тихо.

— Не знаю, — ответила Тая. — Но он их показывал. И все думали, что это его. Или его «знакомого». — Она подошла ко мне, взяла за руку. — Мам, ты в порядке?

— Нет, — честно ответила я. — Но я буду.

Я взяла телефон. Набрала номер Гордеева.

— Громова, — ответил он. — Я занят.

— А я занята ещё больше, — сказала я. — Мой бывший муж только что украл мои эскизы и выдал их за свои. В школе. Где учится моя дочь.

Тишина в трубке.

— Я понял, — сказал он. — Сейчас буду.

Он положил трубку. Я сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри закипает та самая злость — холодная, белая, опасная.

— Тая, — сказала я. — Ты можешь описать, какие именно эскизы он показывал?

Она кивнула, достала телефон.

— Я сфотографировала, — сказала она. — Тайком. Подумала, что тебе пригодится.

Я посмотрела на экран. Там были мои эскизы. Те самые, которые я рисовала десять лет назад, когда была беременна Таей, когда жила в крошечной однушке, когда не знала, как прокормить ребёнка, если Андрей уйдёт.

Он украл их. Все. И теперь выдавал за свои.

— Спасибо, — сказала я. — Ты — моя спасительница.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было хвастовства. Была горечь. — Мам, что ты будешь делать?

Я посмотрела на эскиз «Пропасти» на экране. Потом на фотографии своих старых работ.

— Я буду воевать, — сказала я. — По-настоящему. Не за деньги. Не за бренд. За правду.

В дверь постучали. Вошёл Гордеев.

— Показывайте, — сказал он.

Я протянула ему телефон. Он посмотрел на эскизы, потом на меня.

— Это ваши? — спросил он.

— Мои, — ответила я. — Десятилетней давности. Я могу доказать. Есть фотографии, видео, свидетели.

Он кивнул, вернул телефон.

— Тогда у нас есть два варианта, — сказал он. — Первый: подать в суд. Второй: опубликовать всё в интернете и пусть люди сами решают, кто прав.

— А третий? — спросила я.

— Третий — сделать и то, и другое, — ответил он. — Но это рискованно. Он может подать встречный иск о клевете.

— Пусть подаёт, — сказала я. — Я не боюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я знаю, — сказал он. — Вы уже ничего не боитесь. — Он перевёл взгляд на Таю. — А вы, Таисия, очень смелая девочка. Ваша мама может вами гордиться.

— Она и так гордится, — ответила Тая. — Но спасибо.

Он усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Работаем. Громова, собирайте доказательства. Таисия, напишите всё, что помните про сегодняшний урок. А я… — он посмотрел на телефон, — я позвоню своему адвокату.

Он вышел. Тая посмотрела на меня.

— Мам, — сказала она. — А ты… ты правда не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Но я боюсь не его. Я боюсь проиграть. Себе. Вам. Всем, кто в меня верит.

— Не проиграешь, — сказала Тая. — Ты — Громова. А Громовы не проигрывают.

Она обняла меня. Крепко-крепко.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри разгорается огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Война только начиналась. Но теперь я знала: я не одна.

У меня была команда. Была дочь, которая смелее меня. Был мужчина, который верил в меня больше, чем я сама. И была я — Снежана Громова. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

И она была голодна.