Глава 8. Первый показ, или Как я чуть не умерла от страха
К моменту, когда мы подошли к первому показу «Свободы», я не помнила, как зовут половину моей родни, зато могла наизусть воспроизвести весь план эвакуации площадки.
Серьёзно.
Я знала, где запасной выход, где щиток с огнетушителями, куда свернуть, если у какой-нибудь модели случится истерика, и через какой коридор можно пронести незаметно ящик шампанского, если вдруг инвесторы решат, что без алкоголя они не инвесторы, а так, статисты.
1. Подготовка к презентации: трезвее всех пьяных
Локацию для первого показа и презентации коллекции для инвесторов выбрал Гордеев.
Бывший цех завода, реконструированный под event-пространство. Высокие потолки, открытые металлические балки, грубый бетонный пол, огромные окна в пол. Стильный индустриальный ад, в котором любая ошибка была видна, как прыщ на лбу у невесты.
— Это не подиум, это рентген, — пробормотала я, впервые увидев зал.
— Прекрасно, — отрезал Гордеев. — Значит, если коллекция не выдержит рентген, она не стоит ничего.
За две недели до показа мне начали сниться кошмары.
То у моделей отваливались подолы прямо на подиуме, и они шли в одних трусах под вспышки камер, то шёлк неожиданно усаживался на два размера, и вся коллекция превращалась в линейку детской одежды «для одарённых дошкольников».
В лучшие ночи мне снилось, что я выхожу к инвесторам… голая. С эскизами в руках. И начинаю им объяснять, что «голый крой — это концепция свободы от вещей». Инвесторы молча вставали и уходили, а я стояла на подиуме, прикрываясь планшетом.
— Успокойся, — Лена швырнула на стол очередной список гостей. — Все боятся первого показа. Даже те, кто делает вид, что родился в первом ряду на Парижской неделе моды.
— Я не боюсь, — соврала я. — Я в панике.
— Отлично, — сказала она. — Паника полезна. Она держит в тонусе.
План был такой:
Презентация бренда «Свобода» для узкого круга инвесторов и «нужных людей» — тридцать минут.
Небольшое выступление меня как креативного директора.
Показ капсульной коллекции — десять образов.
Коктейль, шампанское, селфи, улыбки, «да-да, конечно, обсудим конкретные суммы завтра».
— Ты должна выйти и за две минуты продать им не платья, — инструктировал Артём, — а себя. Свой мозг. Свою историю. Свой ад, из которого ты выбралась.
— Я не умею себя продавать, — честно сказала я.
— Научишься, — отрезал он. — Иначе всю жизнь будешь шить подружкам Андрея.
Этого аргумента хватило.
2. За день до показа всё пошло не так
За сутки до мероприятия у нас рухнул основной подрядчик по свету.
Просто позвонил и сказал:
— Слушайте, ребята, у вас там всё красиво, но нам позвонил ваш бывший муж. Предложил двойной гонорар, если мы «внезапно» не сможем приехать. Вы хорошие, но деньги ещё лучше. Без обид.
Я сидела, сжимая трубку, и чувствовала, как мир снова качнулся под ногами.
— Это шутка? — спросила я.
— Бизнес, — ответили мне. — Ничего личного.
«Ничего личного» — это когда не твой бывший муж скупает подрядчиков накануне твоего первого показа.
Я положила телефон на стол, очень аккуратно, потому что если бы я бросила его, как хотелось, — нам бы потом не на чем было показывать презентацию.
— Ну? — Гордеев стоял в дверях моего кабинета, прислонившись к косяку. — Лицо у вас такое, будто вам сообщили о конце света.
— Свет как раз отменился, — сказала я. — Совсем.
Я рассказала. Без истерик, сухо. К концу моего пересказа он сидел на краю стола, сцепив пальцы в замок, и в его глазах не было ни злости, ни удивления. Только холодный расчёт.
— Предсказуемо, — сказал он. — Соболев действует по учебнику. Убить логистику, свет, звук. Обескровить на старте.
— Мы отменяем? — спросила я. Мне было физически больно произносить это слово.
— Нет, — ответил он. — Мы делаем лучше.
Он позвонил кому-то, не называя имени. Разговор длился ровно полторы минуты.
— Завтра в семь утра сюда приедут ребята, — сказал он, отключив телефон. — Будет свет лучше, чем у твоего бывшего на всех его шоу за последние десять лет вместе взятых. Дорого. Очень дорого. Но зато — красиво.
— Мы не впишемся в бюджет, — выдохнула я.
— Бюджет — это договорённость, — усмехнулся он. — А вот первый проваленный показ — это ярлык на всю жизнь. Я выбираю ярлык «дорого, но охрененно», а не «дёшево и позорно». Извини за лексику.
Я смотрела на него и понимала: вот сейчас он вкладывает не только деньги. Он ставит на меня репутацию, связи, что-то своё — то, что обычно берегут, как зеницу ока.
— Почему вы это делаете? — спросила я. — Для «проекта»? Для «Свободы»? Для себя?
Он посмотрел мне в глаза чуть дольше, чем позволял деловой этикет.
— Для нас, — сказал он. — Ужасное слово, правда? Привыкайте.
3. Утро дня Х: паника, подкладки и Тая в роли шпиона
В день показа я проснулась в 4:30.
Не от будильника — от того самого плотного, звенящего в ушах молчания. Сердце стучало так быстро, что, казалось, я слышу его удары. Руки дрожали.
На стуле висело чёрное платье асимметричного кроя — моё. То самое, в котором я собиралась выйти к инвесторам.
По ткани пробегали едва заметные диагональные полосы — игра света, придуманная мной ночью, когда страх не давал уснуть. Плечо открыто, другая сторона — закрыта до горла. Половина женщины в броне, половина — обнажённая, честная.
— Мама, — Тая стояла в дверях моей спальни, босиком, с растрёпанными волосами и планшетом в руках. — Проснулась?
— А ты чего не спишь? — спросила я.
— Я дежурю, — важно сказала она. — Мониторю инфополе.
Я рассмеялась:
— Ты кто, пиарщица?
— Мини-Лена, — ухмыльнулась дочь. — Хочешь новости или нет?
Я напряглась.
— Говори.
Она протянула мне планшет. Лента светских новостей пестрела заголовками:
«Соболев готовит громкий ответ бывшей жене. Инсайдеры: в тот же день, что и показ «Свободы», он делает закрытый показ новой линии с участием своей юной музы Снежаны...»
Та самая. С длинными ногами и тонкой шеей.
Дата. Время. Локация.
Ровно через час после нашего шоу. В соседнем лофте.
— Он… сошёл с ума, — выдохнула я. — Или гениален.
— Он мстит, — спокойно сказала Тая. — Папа всегда мстит демонстративно. Ты же знаешь.
Я посмотрела на неё — уже не девочка. Маленькая хищница в худи. Моя.
— Ты боишься? — спросила она.
— Да, — честно ответила я. — Очень.
— И всё равно пойдёшь? — уточнила она.
— Ещё как, — сказала я. — Теперь — тем более.
Она улыбнулась:
— Тогда у меня идея.
Идею она озвучила через час, уже в машине по дороге на площадку. В ней были слова «шпион», «инсайд» и «TikTok», поэтому я сначала хотела сказать категорическое «нет», но потом вспомнила, чья она дочь, и просто вздохнула:
— Только не одна. И без сумасшедших поступков.
— Мам, — оскорбилась она. — Я всего лишь аккуратно попаду на показ папы и посмотрю, что он там показывает против нас. Лена уже выбила два приглашения «для перспективных тинейджеров». Я не полезу на подиум, не переживай.
Слово «пока» она благоразумно не добавила, но оно повисло в воздухе.\
4. За кулисами: хаос по плану
К моменту, когда мы пришли на площадку, там уже шумело, как в улье.
Звукорежиссёр ругался матом на проводку. Визажисты спорили об оттенке помады «для третьего выхода». Модели, закутанные в халаты, щёлкали сторис, одновременно жуя салат и шипя на менеджеров: «Я сказала, без глютена!».
Мои платья висели на стойках — десять образов. Десять кусков моей души.
Я провела рукой по красному шёлку «Рассвета» — ладонь дрожала. Костя, заметив это краем глаза, фыркнул:
— Руки убери. Сейчас всё испачкаешь своим адреналином.
— А если ничего не получится? — спросила я его шёпотом, впервые за весь период подготовки позволив себе вслух произнести эту мысль.
— Тогда не получится, — пожал плечами он. — Мир не рухнет. Но знаешь, что я видел за тридцать лет? — Он повернулся ко мне. — Проваленный показ можно пережить. Непроведённый — никогда. Так что иди и проваливайся с достоинством, если уж тебе так неймётся.
Я хмыкнула.
В этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:
— О, у нас тут клуб анонимных пессимистов?
Гордеев. В тёмном костюме, белая рубашка без галстука, рукава закатаны. Никакого свитера. Он выглядел менее хищным и более… опасным. Взрослый мужчина, который знает, что делает.
— Проверка позиций, — сказал он, окидывая взглядом стойки. — Где наша волчица?
— Тут, — ответила я. — И сейчас блеванёт от страха.
Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание.
— Слушайте меня внимательно, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Сейчас будет много людей. Шум, вспышки, сплетни. Они все придут смотреть, как ты споткнёшься. Ты должна выйти и дать им зрелище. Но не то, которое они ждут.
— Они ждут провала, — сказала я.
— А ты дашь им взлёт, — ответил он. — И ещё. Не пытайся нравиться. Ты тут не за этим.
— А за чем? — спросила я.
Он улыбнулся краем губ:
— За властью.
Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой комплимент.
— Начинаем саундчек! — заорал звукорежиссёр. — Где чёртова Громова? Нам нужно пройти реплику её выступления!
Я шагнула к сцене, но вдруг почувствовала лёгкое дёргание за руку.
Тая. В тёмных джинсах, чёрной толстовке, будто хотела слиться со стеной. Глаза серьёзные, взрослые.
— Мам, — сказала она. — У меня есть ещё одна новость. Нехорошая.
Я похолодела:
— Валяй.
— Папа пригласил на свой показ… — она запнулась, — бабушку и дедушку из Твери. Они уже в Москве. И… они думают, что идут посмотреть на твою коллекцию. Он им не сказал, что это его мероприятие.
— Что?.. — у меня перехватило дыхание. — То есть он…
— Он хочет, чтобы они пришли туда, а не к тебе, — спокойно закончила Тая. — И чтобы потом мог говорить: «Даже твои родители меня поддерживают».
Больно было физически. Как от удара под дых.
— Где они? — выдавила я.
— Я скинула им адрес сюда, — сказала она. — С другого номера. Они уже в такси. Будут у входа за двадцать минут до начала. Я встречу их. И приведу сюда. Хочешь?
Я смотрела на неё. На свою двенадцатилетнюю дочь, которая сейчас решала мои взрослые войны так, как я сама не решилась бы.
— Хочу, — сказала я. — Очень.
— Тогда работай, — кивнула она. — Остальное — на мне.
Она исчезла в дверях служебного выхода — маленькая чёрная молния.
Гордеев всё это время молча стоял в стороне, слушая.
— Ваша дочь лучше половины ваших коллег, — сказал он.
— Лучше меня, — ответила я. — Уже.
— Не скромничайте, — бросил он. — Ей от кого-то же это передалось.
5. Презентация: три минуты, которые решили всё
Сцена была освещена так, как я всегда мечтала: узкий световой коридор, уходящий в темноту. Инвесторы — в полукруге, чуть выше, как жюри на экзамене. Камеры, телефоны, записные книжки.
Я стояла сбоку, за кулисой, и пыталась дышать.
— Дышите животом, — шепнул за спиной голос Лены. — Как на йоге. Вдох — на четыре, выдох — на восемь. Не рожали бы вы двоих, я бы сейчас переживала.
— Мне легче не стало, — прошептала я.
— Должно, — пожала плечами она. — Ладно, ты сможешь. У тебя вон ребёнок сейчас бабушку с дедушкой от отбора к Андрею отвоёвывает, а ты тут боишься тридцать мужиков в костюмах.
Это почему-то сработало.
— Дамы и господа, — голос ведущей был чётким, уверенным. — Мы рады представить вам новый российский бренд, который уже до показа вызвал ажиотаж в индустрии. «Свобода». Креативный директор — Снежана Громова.
Аплодисменты. Тёплые? Вежливые? Я не успела понять.
Я вышла.
Свет ударил в глаза. На секунду всё вокруг превратилось в белое пятно. Я чувствовала только холод сцены под каблуками и вкус собственной крови во рту — я прикусила язык, даже этого не заметив.
Люди. Лица. Они расплывались, но я отчётливо увидела несколько:
Андреев главный инвестор, который ещё вчера встречался с ним в Париже.
Главный редактор модного журнала — моя бывшая «почти-подруга», которая перестала звонить после свадьбы.
И… родители. Мои. Мама с отцом сидели в последнем ряду, зачем-то прижав к груди сумки, как щиты. Между ними — Тая. Она подмигнула мне.
Я вздохнула.
— Добрый вечер, — сказала я. Голос звучал неожиданно ровно. — Меня зовут Снежана Громова. Десять лет назад мне говорили, что я — будущее российской моды. Потом я вышла замуж. И будущее перенесли.
Несколько людей тихо хмыкнули. Кто-то перестал листать телефон.
— Все эти годы я шила платья для чужих жён и подбирала галстуки чужим мужьям, — продолжила я. — Это было удобно всем, кроме меня. — Я на секунду замолчала. — В какой-то момент я проснулась, поняла, что мне тридцать два, и я — мебель. Хорошая, дорогая, но всё равно мебель. И мне стало страшно. А потом я решила, что страх — плохой интерьерщик. И вышла из дома.
Несколько улыбок. В первом ряду кто-то наклонился вперёд.
— «Свобода» — это не только название бренда, — сказала я. — Это то, что я хотела дать себе. И тем женщинам, которые жили как я: для кого-то, вместо себя, вместо жизни. Это одежда для тех, кто однажды просыпается и понимает: «Я больше так не хочу». — Я перевела дух. — У нас нет громкой фамилии в названии. У нас есть одна идея: вы имеете право быть собой. Даже если это кому-то очень не нравится.
Я отчётливо почувствовала, как одно из лиц в зале напряглось — бывший деловой партнёр Андрея. Его губы сжались в тонкую линию.
— Сегодня мы покажем вам первую капсульную коллекцию «Свободы», — закончила я. — Это десять историй. Десять женщин. Десять состояний. Возможно, вы узнаете в них себя. Если да — значит, я всё сделала правильно.
Я поклонилась и ушла со сцены. Ноги дрожали так, что я чуть не споткнулась.
За кулисами меня перехватил Гордеев. Схватил за локоть, развернул к себе.
— Выдохнули? — спросил он.
— Нет, — честно сказала я. — Я вообще сейчас не дышу.
— Тогда подышите позже, — сказал он. — Сейчас — смотри.
Музыка ударила в зал — вязкий бас с лёгким, почти незаметным женским вокалом, растянутым по нотам, как шёлк по косой. Свет стянулся в узкую дорожку на подиуме — остальное пространство провалилось во тьму.
Я вцепилась пальцами в кромку кулисы так, что побелели костяшки.
Первая вышла «Рассвет».
6. Показ: когда ты видишь своё сердце со стороны
Девушка в красном шёлке шла медленно, властно, как будто подиум принадлежал ей по праву рождения. Ткань обнимала её тело так плотно, что я видела под кожей игру мышц — гибких, натренированных, настоящих. Спина — голая, лопатки двигаются, как крылья под кожей. Каждый шаг — как удар маятника.
В свете прожекторов цвет шёлка становился жидким огнём — от тёмно-бордового по краям до почти оранжевого в тех местах, где лучи пробивали насквозь. По залу прокатился тихий вздох. Я слышала его физически — как будто воздух стал тяжелее.
— Дышите, Громова, — шепнул у самого уха Гордеев. Я даже не заметила, как он подошёл ближе. Его ладонь лёгким, едва ощутимым движением коснулась моей поясницы, будто фиксируя: стоять, не падать.
Вторая — «Броня».
Пиджак оверсайз с подчёркнутыми плечами и узкие, как кожа, брюки из кашемира. Модель — высокая темнокожая девушка с совершенно выбритой головой. Никаких украшений. Только ткань, линия и её взгляд — прямой, в зал, как выстрел.
Я услышала, как Артём за моей спиной выдохнул:
— Вот это — можно продавать. Много. Дорого.
Я не обернулась. Сейчас я не могла быть никем, кроме той, кто смотрит, как её мысли ожили.
Третья — «Кокон».
Белый шёлк на смуглой коже. Открыто одно плечо — левое, над ключицей тончайшая выемка, куда так и просится поцелуй. В талии — почти невидимая драпировка, собранная в мягкую складку, от которой блуза как будто «дышит» вместе с телом.
Я чувствовала, как у меня немеют пальцы. Это было слишком… интимно. Смотреть на свои фантазии и понимать, что теперь их только ленивый не обслюнявит в прессе.
— Они не обсуждают, — хрипло сказал Гордеев, будто прочитав мои мысли. — Они жрут. Впервые за много лет — что-то живое.
«Живое» — это были мои вены, сейчас натянутые, как струны.
Четвёртый, пятый выход… Модели сменяли друг друга, как кадры. Я уже не отделяла, где заканчивается эскиз и начинается реальность.
И вдруг — шестой образ.
«Таисия».
Я назвала его так ночью, не сказав дочери. Платье длиной до середины икры, с прямой на первый взгляд линией. Но стоило модели сделать шаг, как под тяжёлым синим верхним слоем вспыхивал внутренний — тончайший, почти невесомый, лиловый шёлк. Как тайная жизнь под «правильной» оболочкой.
— Боже… — вырвалось у меня. В горле встал ком.
Модели я искала дольше всего. И на «Таисию» мне нужна была особенная. Взрослая, но с лицом ребёнка. Нашла — в последнюю неделю, на просмотре, куда Лена затащила за волосы пол-Москвы.
Теперь эта девочка шла по подиуму в моём «Тая-платье», и я видела свою дочку — как в проекциях: сейчас двенадцать, а через восемь – вот так, в чужой одежде, в чужом свете. И очень хотелось, чтобы это была моя одежда. Мой свет.
Глаза защипало.
— Не вздумайте реветь, — тихо процедил Гордеев. — Вас снимают и со спины тоже.
Я всхлипнула, но получилось больше на смешок.
***
Когда на подиум вылетел «Феникс» — та самая чёрная, как ночь после развода, юбка с сумасшедшим разлетом — зал взорвался. Не криками — движением. Люди заёрзали, навалились корпусами вперёд, телефоны подались ближе, как будто хотели поймать этот мах крыльев в свои прямоугольники.
Модель шла босиком, как я и решила. Длинные ноги, узкая ступня. При каждом шаге юбка отрывалась от пола, как чёрный дым, подхваченный ветром.
В какой-то момент она резко развернулась, юбка взлетела вверх, открывая колени, часть бедра, тёмную подкладку — и застывший в объективе силуэт был похож на птицу, рвущуюся с виселицы.
Кто-то громко хлопнул. Потом ещё. И ещё.
Аплодисменты начали с шестого образа и больше не прекращались.
И всё это время я чувствовала спиной — жёсткий, прожигающий взгляд из глубины зала. Как луч лазера.
Я знала, не видя: это Андрей. Он всё-таки пришёл. Не приглашённый. Как всегда — самоприглашённый во всё, что мне важно.
Но сейчас не про него.
Сейчас — про меня.
Когда все десять образов вышли и встали в линию, звук схлынул, как вода. Музыка стихла на полуслове. В зале повисла напряжённая пауза — этот миг между вдохом и выдохом.
По сценарию, сейчас я должна была выйти.
— Иди, — Костя толкнул меня в спину. — Там твой расстрел. Или коронация. Выясни уже.
Я шагнула.
7. Выход на подиум: моё тело против меня
Подиум под каблуками отдавал в кости. Свет, как клинок, резал глаза. Я шла навстречу ряду лиц — дорогих, ухоженных, заморозивших чувства ботоксом.
Но видела только троих.
Родители — в последнем ряду. Мама с мокрыми щеками, без стеснения. Папа, хлопающий как мальчишка, ладонями, потемневшими от лет работы на заводе.
И между ними — Тая. Высокая для своих лет, в чёрной худи, расправив плечи. Сухие, взрослые глаза, в которых плескалось такое количество гордости, что мне хотелось просто лечь на этом подиуме и умереть от счастья. В первый раз за много лет — от счастья, а не от боли.
Вдох.
— Это твой момент, Громова, — где-то очень далеко за спиной шепнул голос Гордеева. Или мне показалось. — Не проеб...
Я шагнула в центр. Модели сомкнулись за спиной, как крылья.
Зал поднялся не весь — но достаточно людей встали, чтобы звук аплодисментов ударил в уши гулом. Я услышала, как Лена ругается шёпотом у стены: «Сука... Это реально работает».
Тело подводило. Колени дрожали, как в первый раз в Милане, когда я была ещё девочкой из Твери, в туфлях на размер больше. Только тогда я верила, что мир — добр. А сейчас знала, что он скорее хищник.
Но теперь и я — не добыча.
Я поклонилась. Низко. Так, что позвоночник затрещал. Это был поклон не им — себе. Той, которую я похоронила, и той, которую только что родила обратно.
И в этот момент я увидела Андрея.
У входа, в тени, но так, чтобы быть замеченным. В идеальном тёмно-синем костюме, который я, конечно, узнала. Рядом — его новая Снежана. Искусственно беззаботная, уткнувшаяся в телефон.
Он не хлопал. Не улыбался. Просто смотрел. И в его взгляде была не только злость. Там была… паника. Короткий, обнажённый миг осознания: «Она больше не моя мебель».
Этот взгляд был вкуснее любых аплодисментов.
Я развернулась и ушла за кулисы.
8. Тело сдаётся: паническая атака на диване
Как только за спиной захлопнулась чёрная драпировка, ноги отказались держать.
Мир плыл. Сердце билось так, будто пыталось разбить рёбра и выскочить наружу.
— Кислорода, ей нужно… — чей-то голос.
— Не трогайте её! — это Костя, узнаю по тональности «сам знаю, что делать».
Меня буквально внесли в маленькую гримёрку — там, где старое зеркало с облетевшей позолотой и один видавший жизнь диван. Я села, потом поняла, что не попала на сиденье, а приземлилась на что-то тёплое и упругое.
Чужое тело.
— Спокойно, Громова, — тихий, абсолютно уверенный голос у самого уха. — Это не инфаркт. Это паническая атака. Неприятно, но не смертельно.
Гордеев.
Я сидела у него на коленях, как сумасшедший кот, который сам прыгнул, а теперь не знает, как слезть. Его грудь — прямо за моей спиной. Его ладони — на моих плечах. Пальцы сжимают, задавая ритм.
— Вдох, — проговорил он. — На четыре. Раз… два… три… четыре. Задержать. Раз… два… три… Выдох. На восемь. Тянем. Раз… два…
Я попыталась. Воздух застревал где-то на уровне горла.
— Не получается, — прохрипела я. — Голова... шумит.
— Ничего, — он приблизил губы к моему уху, и шёпот по коже побежал мурашками. — Я никуда не тороплюсь. У нас ещё вся жизнь, чтобы вы научились дышать рядом со мной.
Я фыркнула, больше от нервов:
— Самоуверенный ублюдок.
— Это мой официальный титул, — согласился он. — Давайте ещё раз. Вдох.
Его ладони медленно скользнули с плеч на рёбра — аккуратно, без пошлости, но так, что я через тонкую ткань рубашки вдруг отчётливо почувствовала: у меня есть тело. Не просто оболочка, но живая, горячая плоть.
Он будто ловил руками мои дыхательные движения, задавал ритм:
— Вот так. Ещё. Вы умеете держать под контролем линию плеча, баланс кроя, посадку по фигуре. Держите так же своё дыхание. Вы же всё любите контролировать.
— Не всё, — выдохнула я. — С мужчиной у меня, как показывает практика, полный провал.
— Исправим, — хмыкнул он. — Но не сегодня. Сегодня вы уже сделали достаточно подвигов.
Постепенно мир вернулся. Сначала — звуки за дверью: гул голосов, музыка. Потом — запахи: пудра, пот нервных людей, кофе. И только потом — ощущения собственного тела.
Я поймала момент, когда его руки всё ещё удерживают меня, но мне уже не нужно это удерживание, чтобы не упасть.
— Можно я всё-таки слезу? — осторожно спросила я. — А то, если сюда сейчас ворвётся Лена, она продаст эту картинку всем таблоидам страны.
Он не сразу убрал руки.
— Жаль, — сказал он тихо. — Это была бы хорошая обложка: «Свобода нашла опору».
Я чуть повернула голову, и наши взгляды встретились почти в упор. Его зрачки были расширены. Щетина на скулах — чуть гуще, чем утром. И тонкая белёсая полоска шрама у виска, которую я раньше не замечала.
Было бы слишком легко — сейчас. Просто наклониться. Полтора сантиметра. И провалиться в то, чего я боюсь.
Я не наклонилась.
Я соскользнула с его колен осторожно, как с высокого табурета, и села рядом, на край дивана. Так, чтобы между нами оставалось десять сантиметров воздуха.
— Уже лучше, — сказала я. — Спасибо. За реанимацию.
— На здоровье, — он откинулся на спинку, положил одну руку на спинку дивана, почти за моей головой. Не обнимая, но… как будто мог. — В следующий раз предупредите, если собираетесь вырубаться на сцене. Я не люблю импровизацию логистов.
— В следующий раз постараюсь не умирать вообще, — буркнула я.
В дверь тут же влетела Лена — вихрь фуксии, айпада и лака для волос.
— Ага, — она окинула нас взглядом. — Я знала, что вас найду именно здесь. — Обернулась к Гордееву: — Ты хоть раз в жизни можешь не быть драматичным клише?
— Я только что спас твою звезду, — лениво отозвался он. — Иначе бы ты сейчас пиарила не бренд, а некролог.
— Он преувеличивает, — вмешалась я. — Всего лишь небольшая паническая атака.
— Небольшая, — фыркнула Лена. — Штаб по эвакуации уже почти созвали. — Она наконец позволила себе улыбнуться. — Ты понимаешь, что они сейчас там творят?
— Кто? — я не сразу включилась.
— Инвесторы, — почти пропела она. — Эти… мужики в серых костюмах. Они дерутся за право «обсудить сотрудничество» первыми. Один только что заявил, что готов закрыть нам производство на полгода вперёд «без права второго мнения».
У меня закололо в груди. Не от страха — от размера ставки.
— И ещё, — добавила Лена, хитро прищурившись. — Твой бывший дёрнул сюда одного очень шумного блогера, чтобы тот высрал пост «какой же это плагиат Соболева». Только… — она развернула ко мне экран телефона. — Только этот придурок снял три сторис, как он в слезах под «Феникса» пишет: «Я ненавижу признаваться, но это гениально».
На видео мужик лет под тридцать в бесформенном худи всхлипывал, размазывая тушь (или что там у него было под глазами), и шептал в камеру:
— Это… Это не мода, это… сука, терапия!
Я неожиданно засмеялась. Высоким, чуть истеричным смехом. Слёзы снова выступили в глазах — но уже от облегчения.
— Так, — Лена хлопнула ладонями. — Сейчас будет вторая серия. Тебя ждёт пресса. Нужно сказать пару вещей — чётко, умно и с таким лицом, как будто ты десять лет только этим и занималась.
— Я… не уверена, что…
— Она готова, — перебил Гордеев. Его ладонь лёгко, почти незаметно коснулась моей руки. Одно короткое сжатие. — Иди, Громова. У тебя только что родился бренд. Теперь ему нужно имя в головах.
Я встала. Ноги всё ещё были ватными, но внутри что-то встало на место. Хребет.
— Пошли, — сказала я себе. — Ты не для того десять лет дохла, чтобы сейчас поползти.
И пошла.
9. Пресс-зона: я впервые говорю вслух то, что боялась думать
Пресс-зона была импровизированной — баннер «Свободы», пара софитов, микрофонная стойка и полукруг людей с телефонами, диктофонами, живыми глазами.
— Снежана! — первая выкрикнула девушка с коротким синим каре. — Это правда, что вы сознательно назначили свой показ в один день с показом вашего бывшего мужа, чтобы создать «информационный конфликт»?
Я усмехнулась:
— Если бы я умела так всё просчитывать, я бы сейчас владела половиной Москвы.
Кто-то хмыкнул.
— А если серьёзно, — продолжила я, — я не сверяю календарь своей жизни с чужим. Я сверяю его с собой. Сегодня — день, когда я была к этому готова. Остальное — совпадения и фантазии.
— Вас не пугает, что в профессиональной среде уже пишут: «В «Свободе» чувствуется рука школы Sobolev Fashion House»? — другой вопрос. Голос с лёгкой издёвкой.
— Меня это забавляет, — честно сказала я. — Потому что я очень хорошо знаю, чья именно рука чувствовалась в «Sobolev Fashion House» все эти годы.
В зал пробежала волна смешков и перешёптываний.
— Вы хотите сказать, что Андрей Соболев пользовался вашими идеями? — уточнила журналистка с красной помадой.
Я вдохнула. В голове мелькнули ночи у швейной машины, эскизы, которые «не подойдут для Дома, но ты сошьёшь подружке, да?», его фраза: «Любимая, ты же не против, если мы поставим твою идею, но без твоей подписи?»
— Я хочу сказать, — медленно начала я, — что за очень многими успешными мужчинами в креативных индустриях стоят женщины, чьи имена не попали ни в один пресс-релиз. Жёны, любовницы, «домашние дизайнеры», «кустари», как нас там только не называют. — Я посмотрела в камеры. — Я была одной из них. Десять лет.
За моей спиной я кожей ощущала присутствие Гордеева. Как тень. Как стену.
— «Свобода» — это не про месть. И не про войну брендов, — продолжила я. — Это про то, что я больше не согласна быть чьей-то безымянной музой. Я — автор. И впервые ставлю свою подпись под тем, что делаю.
— Но ваш бывший муж сегодня показывает платье, очень похожее по крою на один из ваших старых эскизов, — влез какой-то особенно ретивый парень в толстых очках. — В интернете уже сравнивают. Как вы это прокомментируете?
Вот оно. Удар под дых. Прямо куда надо.
Я улыбнулась — медленно.
— Я никогда не боялась сравнений, — сказала я. — Наоборот, они расставляют всё по местам. У меня есть архив. На бумаге. И на видео. Дата, время, подписи. И если кому-то правда интересно, откуда растут ноги у того кроя… — я достала из внутреннего кармана телефона, открыла сохранённый ролик, который Тая прислала мне минуту назад, — я с удовольствием это покажу.
На экране — я, заметно младше, с животом, в застиранной футболке, примеряю на Андрея кусок ещё не сшитого платья. Он смеётся, вертится перед зеркалом, говорит в камеру: «Если ты это кому-то покажешь, Громова, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».
Дата — десять лет назад.
— Иногда прошлое само говорит, — сказала я тихо, поворачивая экран к ближайшей камере. — Но, честно? — я снова подняла взгляд на зал. — Мне гораздо интереснее говорить о будущем. Не о том, кто у кого что украл. А о том, что я собираюсь создавать дальше. Уже под своим именем.
Я почувствовала, как напряжение в зале сменилось на что-то другое. Любопытство. Уважение. Жажду драмы, конечно — но уже не такой дешёвой.
— Как бы вы одним словом охарактеризовали ваш сегодняшний показ? — последовал вопрос.
Я подумала секунду.
— Честный, — ответила я. — Это самое страшное и самое прекрасное, что можно себе позволить в этой индустрии.
***
Когда поток вопросов иссяк, Лена буквально выдернула меня из круга микрофонов.
— Браво, — прошипела она. — Без истерик, без слюней, но при этом с зубами. Я горжусь тобой, Громова. И ненавижу. Потому что теперь мне работать в три раза больше.
— Ты же этого хотела, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова накатывает усталость.
— Я хотела хайпа, — честно ответила она. — А ты, зараза, принесла ещё и смысл. Теперь придётся соответствовать.
Она оттолкнула кого-то плечом и исчезла в толпе.
Я стояла в полутёмном коридоре, прислонившись затылком к прохладной стене, и впервые за весь день позволила себе просто… быть. Без слов, без планов, без страха.
— Громова, — раздался рядом голос, уже почти знакомый. — Ты только что публично объявила войну не только бывшему мужу, но и половине патриархальной индустрии. Поздравляю. Теперь назад дороги нет.
— А я и не планировала назад, — ответила я, поворачиваясь к нему.
Гордеев стоял, чуть склонив голову набок. В глазах — то самое: не просто интерес. Оценка равного.
— Как вы? — спросил он.
Я прислушалась к себе. Сердце всё ещё колотилось часто, но не срывалось в штопор. Руки дрожали меньше.
— Жива, — сказала я. — И, кажется, впервые за много лет — настоящая.
Он усмехнулся.
— Привыкайте, — сказал он. — Это затягивает.
И протянул руку — не так, как мужчина женщине, а как партнёр партнёру. На этот раз я вложила свою ладонь в его спокойно, без внутренней истерики.
Его пальцы сжали мои. Крепко. Ровно настолько, чтобы я почувствовала: это не «утешить», не «поддержать». Это: «мы в этом замесе вместе».
Я кивнула.
— Пошли обратно, — сказала я. — У нас впереди ещё инвесторы, дети, родители и Лена в состоянии экстаза. Нам обоим придётся пережить этот вечер.
— Нам? — приподнял бровь он.
— А вы думали, я вас отпущу? — я улыбнулась. — Вы сами говорили: вы в меня вложились.
— Чёрт, — хмыкнул он. — Вот что бывает, когда даёшь волчице свободу.
— Она возвращается за тобой, — ответила я.
И, не отпуская его руки, шагнула обратно в оглушающий, липкий, прекрасный хаос своего первого по‑настоящему собственного успеха.
Где-то внутри — очень глубоко — всё ещё сидел страх. Но поверх страха уже нарастал другой слой.
Вкус.
Вкус власти над собственной жизнью.
И — возможно — вкус чего-то ещё.
Того самого «нас», от которого у него дёргался глаз.
Но это будет потом.
А сегодня у меня был первый показ. И я — не умерла от страха.
Я научилась дышать рядом с мужчиной, который сам боится чувствовать.
И это, пожалуй, была моя самая большая победа за вечер.