Глава 2
В лифт заходим с подарками. Артур держит бутыль коньяка. Я – с тортом. А в пакетике то, о чём папа не знает. Дорогие часы от Артура, абонемент на массаж – от меня. Он у нас педантичный до нельзя! И вечно болеет спиной. Так что, будет в восторге.
Внутри тесной кабинки Артур зажимает меня в уголок. Слышу запах мужского парфюма. И шепот у самого уха рождает табун «мурашей». Так Артур называет мурашки. Которые, стоит ему захотеть, разбегаются всюду. Моя кожа уж очень чувствительна к ласкам. Так и сейчас, застываю, даю ему власть над собой. О, как же люблю, когда он такой! Властный, сладостный, полный энергии, жизни…
- Кхе, кхе! – слышится сзади.
А мы не заметили, как распахнулась кабинка. Целовались взасос, чуть не выронив торт и коньяк.
Юрка курит в подъезде. Он старше меня на пять лет. Помню, в детстве подобная разница была всё равно, что бездонная пропасть. А сейчас мы почти что равны! Хотя братик на голову выше и значительно шире в плечах.
- Я, конечно, всё понимаю. Но вообще-то у нас тут камеры, - хмыкает он, сплюнув на пол.
Юрка очень похож на отца. Только цветом волос пошёл в маму. Я же – наоборот! В маму внешностью, в папу оттенком волос. Это сейчас он седой, а по юности был ещё тот «волосатик».
- Ну, ты дикобраз! – усмехается муж, тянет руку.
Юрка её пожимает, другой рукой трогает бороду. Он отрастил, и бородку и волосы. Стал так похож на актёра. Чарли Ханнэм зовут, я недавно ему присылала взглянуть. Он сказал:
- Я красивше!
Не знаю, чего Наташка с ним развелась? Хотя, нет! Знаю, конечно. Просто сломалась, при первом же кризисе. Юркин бизнес тогда прогорел. Он постеснялся просить денег у родителей, занял у друга. После – разбил свою тачку. Не сильно, но всё же. Вдобавок, ещё и на деньги попал. Ведь чужая машина была ухайдокана знатно! Со сломанной голенью он пролежал в стационаре примерно неделю. Когда вернулся, уже с костылями, домой. То Наташка ему объявила:
- Развод и девичья фамилия.
Якобы не для того она замуж выходила, чтобы разгребать его проблемы. Игоряшке, их сыну, тогда было девять. И парень страдал! Это сейчас он подрос, и с отцом проводит значительно больше времени, чем с истеричной мамашей. А у мамаши уже было двое мужчин после Юрки. Ни с одним не срослось! Потому истерит. Юрка втайне надеется, что бывшая даст ему шанс.
- На кой чёрт тебе эта стерва? – спросила однажды.
А он огрызнулся:
- Наташка не стерва.
И я поняла. Наверное, он ещё любит её? Невзирая на то, что она отвернулась от Юрика в сложный момент его жизни…
- Игоряша пришёл? – уточняю у брата, прижавшись к нему.
Это в детстве мы дрались. Сейчас восполняем пробелы в любви.
Он вздыхает:
- А то! Дядю Артура ждёт. Хочет, чтоб ты научил его играть на гитаре.
- Так я же на струнных не играю, - хмурит брови Артур.
- Ну, ты же умеешь? – напутствует брат, - Вот, научи!
- Гитара – это так сексуально, - я игриво кусаю губу, подмигнув мужу. Тот озадаченно хмурится.
- Ты кроме секса можешь о чём-нибудь думать? Извращенка малолетняя! – хмыкает Юрик.
- А ты не завидуй! – Артур приближается, обнимает за талию правой рукой.
- Это ты мне испортил сестру, - выдвигает брат версию.
Артур пригибается ближе:
- Ещё кто кого испортил.
Он успевает сорвать с моих губ поцелуй, прежде, чем дверь открывается. Мама стоит на пороге. В домашнем костюме и фартуке:
- Вот же они! И чего? Мне еду вам сюда выносить? Или всё же зайдёте?
Мамочка вечно такая, серьёзная. А папа – хохмач! Я в него. Юра в маму. Так природа делила черты. Как Попандопуло в «Свадьба в Малиновке»:
- Это мне, это тебе! Это опять мне, это всегда мне. И так далее…
Мы обнимаемся с мамой, заходим. Юбиляр выбирает в гостиной канал. Он сегодня красивый, нарядный. В рубашке и брюках. Ещё бы! Ему шестьдесят пять.
- Представляете, на мой день рождения и посмотреть-то нечего! Нет бы концерт показали какой? Всё ж таки, праздник! – сокрушается папа. И, отложив в сторону пульт, идёт к нам навстречу.
Я первой бросаюсь в объятия:
- Папочка, с днём рождения! Я тебя очень люблю!
- Я тебя тоже, котёнок, - целует меня прямо в лоб.
Прижимаюсь к отцовской груди, даже слёзы в глазах. Вспоминаю тот день, когда с папой случился инсульт. Семь лет прошло, а я помню, как будто вчера. Мамин встревоженный голос на том конце провода. То, как сама трепетала всем сердцем, пока на такси мчалась в больницу к нему. Артур собирался. Через два дня в Каннах был фестиваль. Он поехал один! Был на связи всё время. Но как же мне тогда не хватало его…
С тех пор мы щадим нашего папочку. Говорим ему только хорошие новости. А плохие обсуждаем совместно, решая, как лучше озвучить.
- Артурчик! Ну, удружил! Это что, для меня? – папа хлопает зятя по плечу, принимая бутыль.
- Это в бар, - пробегавшая мама, хватает её и уносит подальше.
- Вот так! Я давно сам себе не хозяин, - папа грустно вздыхает, - Под колпаком у жены.
- Шит колпак, да не по-колпаковски! – вырывается голос племянника. Тот выходит из кухни. Высокий! В свои четырнадцать ростом с меня.
- Игоряш, ты растёшь не по дням, а по часам! – я тянусь к нему, чтобы обнять.
Так похож на отца. И на маму. Наташку. Всё же, как ни крути, а пацан получился красивый и умный. Значит, всё не напрасно. Уже хорошо.
Мы проходим в гостиную. Стол накрыт. Я, чмокнув мужа, сбегаю на кухню. Оставляю мужчин созерцать многочисленный выбор закусок, глотать слюнки и ждать команду: «К столу!».
На кухне мамуля уже завершает выкладывать дольки румяной картошки на блюдо.
- Ульяш, достань противень! Только прихватку одень, он горячий! – бросает она. Отступает, давая мне доступ к плите.
Открываю духовку, и меня обдаёт ароматным, пропитанным соками жаром. На противне, словно мешочки, лежат голубцы. Папа их, ой как любит! Даже больше котлет.
- Хорошо, что твоя вторая мама не соизволила прийти, а то бы снова плевалась, - вполголоса делится мама. Имея ввиду Иду Карловну. Та ненавидит капусту и всё, что с ней связано! Из мяса ест только говядину. Ибо всё остальное «воняет». Гречиху и макароны она называет «едой для крестьян». Из гарниров ест рис, но только рассыпчатый. И картофель пюре, без комочков.
Угодить ей непросто! И я не пытаюсь. Я просто давно уступила ей кухню. Под эгидой того, что «никто не сумеет приготовить бефстроганов так, как готовит она».
- У княгини Липницкой мигрень, - сообщаю я маме. И мы вместе смеёмся над тем, как она начинает её парадировать. Охи и вздохи почти как у Иды.
Тут входит отец:
- Девочки! Вы нашей смерти хотите? Мы же сейчас все салаты съедим.
- Салаты не есть! – кричит мама.
- Поздно, - в дверях появляется Юрка, - Твой внук изничтожил уже половину.
- Ему можно! – смягчается мама, - У него растущий, молодой организм.
- У меня тоже растущий, - папа гладит животик.
Мы с Юркой смеёмся. Я слышу аккорды гитарной струны. Понимаю, что муж учит Игоря музыке. На душе так тепло и уютно. Хорошо, Иды Карловны нет! Она бы уж точно испортила эту всеобщую радость своим неизменным критическим «фи».
Ребята толкают забавные тосты. Череду поздравлений завершает Артур. Он встаёт, держа рюмку в руке. Возвышаясь над всеми, как памятник. Я любуюсь им. Папа внимает.
- Дорогой наш Аркадий Геннадьевич! Я – ваш должник.
- Это с чего бы? – парирует мама.
Отец уже нацепил на запястье часы от Tissot. Выпил рюмочку и раздобрел.
- Не перебивай, Машь, - кладёт он руку на мамину, и ободряет Артура, - Ну-ну?
- Я – ваш должник, Аркадий Геннадьевич, - повторяет Артур, - Потому, что вы мне подарили её, вашу дочь.
Взгляд его на мгновение обращается ко мне. Я ловлю его, чуть улыбаюсь, краснею.
- Ну, допустим, не он один, - щурится мама.
- Конечно! – Артур поднимает глаза.
- Маш, ну ты можешь помолчать? – раздражается папа, - Вот будет у тебя юбилей, будешь препираться. Сегодня я – тостуемый!
- Ой, - мама вздыхает, вскинув глаза к потолку. Их с папой разница в пять лет кажется пустячной. Особенно, глядя на то, как под маминой строгостью гаснут любые порывы. После болезни она контролирует папу во всём. Беспокоится! Как и мы все.
- Вы - пример для меня. Пример человеческой доброты и неиссякаемой мудрости, - продолжает Артур, - Я бы хотел быть таким в вашем возрасте. Быть таким жизнерадостным, смеяться проблемам в лицо. Воспринимать мир во всех его красках!
- Ну, уж тебе ли прибедняться? – смеётся отец, - Ты ещё нас переплюнешь! И переживёшь.
- Пап, - теперь уже я возмущаюсь.
- Молчу, - приглушённо пыхтит. Знает, что темы о жизни и смерти с тех пор не в почёте у нас за столом.
- Долгих лет жизни вам, дорогой тесть! Я хочу, чтобы мы отмечали ваш восемьдесят пятый по счёту юбилей в таком же тёплом кругу, - завершает Артур свою речь.
- Э, нееет, дорогой! – папа грозит ему пальцем, - Чтобы, как минимум, здесь, за столом, был ещё один внук. Или внучка!
Я краснею сильнее. Как будто отец прочитал мои мысли. И чувствую руку Артура у себя на плече. Пью за папу компот. Почему не вино? Потому! Что мой организм отвергает спиртное. Уже в юности я испытала всю силу его нелюбви к алкоголю. Когда, выпив лишку, едва не попала в больницу. Покраснела, как рак. И упала без чувств! Чем испортила днюху подруге.
В первый раз на свидание с Артуром случилось подобное. Я стеснялась сказать о своей деликатной проблеме. К тому же, Артур, желая пустить пыль в глаза, приобрёл дорогое вино. Но последствия были плачевными! После пары бокалов меня унесло. Борясь с тошнотой, я закрылась в туалете. А потом отключилась на том же толчке. Перепуганный до смерти, Артур выбил дверь. Обнаружил меня, перенёс на диван. А наутро ругал, что смолчала…
Квартира у папы и мамы совсем небольшая. Всего лишь три комнаты. В одной из которых, до двенадцати лет, мы жили с братом. Потом нас расселили в отдельные. Так как к нему приходили мальчишки. Глумились, смеялись, шутили в мой адрес. А я, словно губка, вбирала в себя весь словарный запас. Когда я однажды спросила у мамы:
- Мам, а что значит хуй в один метр? – и это всего-то в семь лет. То мама решила мгновенно, что тлетворное влияние мальчиков нужно пресечь на корню. Правда, я всё равно привыкала к тому, что в нашем доме «тусили мальчишки»! Наверно, поэтому, даже сейчас, мне с мужчинами проще найти общий язык.
Спальне брата, когда он женился, вернули статус «родительской». А я продолжала жить в своей аж до собственной свадьбы. А потом, переехав к Артуру, ещё приходила сюда ночевать. Слишком тиско мне было в чужой незнакомой квартире, да ещё со свекровью. Которой сперва я стеснялась перечить! Это теперь научилась, как оратор, принимать, отбивать и вести речевые баталии.
После ужина папа и Юра решили узнать, какой рост у Игорька. Прислоняют его к косяку, где насечки и буковки «Ю» и «У» повествуют о том, какими были мы с Юркой.
- Ну, смотри! Он с тебя ростом уже! – восклицает отец.
- Да нет же! Я выше был, вот, - тычет Юрка пальцем в полосочку с буковкой «Ю».
- Это ты был в пятнадцать, - пытается папа его переспорить.
- Я в двенадцать уже был таким, - спорит Юрка.
- Ты не мог быть в двенадцать! Вот, написано – пять, - этот спор продолжается долго.
Мы с Артуром, обнявшись, стоим. Я ощущаю дыхание мужа макушкой. Представляю, каким будет первенец. Сын, или дочь. Я не буду ждать долго, рожу, через годика три, нам, ещё одного. Пока нет сорока, нужно стать матерью дважды. И чего я тянула «кота за яички»? Как любит всегда повторять мой отец. Смотрю на племянника. Юрка, конечно, женился значительно раньше. Да он и постарше! Но и наш сын с Липницким мог быть уже лет десяти…
Когда мужчины гуртом отправляются на балкон, «покурить», а точнее, поспорить о чём-то своём, мы с мамулей идём мыть посуду. Она напевает под нос. Что-то тихо мычит! Так вот от кого у меня эта «дурная привычка»? Хотя, и вовсе она не дурная. А очень приятная. Я, подхватив эту тему, мычу в унисон.
И вдруг, когда почти все тарелки уже перемыты, прерываю мычание:
- Мы решили ребёночка завести.
Мама бросает мычать:
- Ты серьёзно?
Киваю:
- Ага!
Она, положив полотенце на мойку, сжимает мой локоть:
- Ой, как я рада! Когда? – говорит, будто я уже беременна.
- Ну, не знаю, - в ответ пожимаю плечами, - Как получится. Просто, решили и всё.
- Ну, раз решили, начало положено, - отвечает она, а лицо так и светится, - Хорошо бы девчонку, в противовес.
Я, тихо вздохнув, говорю:
- Только разница будет большая.
- И пусть! – маме всё нипочём.
- Да, - подтверждаю я, - Главное, чтобы здоровая.
- Ты бы сходила к врачу? – озадаченно хмурит она перманентные брови. С возрастом стали совсем незаметными. Мама слегка затемняет их краской. А так, никаких «процедур красоты». Только природный румянец и по-прежнему яркий цвет глаз.
- Зачем? У меня ничего не болит, - говорю.
- Ну, как зачем? Чтобы знать! – напирает она, - Всё ли в порядке. Анализы сдать! Шутка ли? Ты - уже старородящая.
- Да какая я старородящая? Это после тридцати пяти, а мне тридцать три только, - хмурюсь с обидой.
- А ты думаешь, так вот сразу и забеременеешь? – недоверчиво хмыкает мама, - Оно не бывает так сразу! Когда не хочешь, бывает. А когда хочешь, приходится ждать.
Я подавляю мучительный вздох. Вот об этом я не подумала. Признаться, решила, что сразу получится! Вот в первый же вечер. Сегодня, к примеру. Придём и зачнём.
- Пока выносишь, уже и будешь старородящей, - продолжает мамуля вещать.
Я решаю ускорить процесс. Будем с Артуром пытаться до тех пор, пока не получится. Вот прямо сегодня начнём. Хотя… Какой там день цикла? Он ведь так огорошил меня! Я даже не знаю, когда овуляция.
- О чём шушукаетесь? – в дверях возникает довольный отец. Артур с Юркой всё ещё спорят о чём-то в пределах балкона. А Игорь брынчит на гитаре. Наверное, думает, что научился? Сгодится и так.
Мама бросает ему:
- О своём, о девичьем, - и заговорщически смотрит в мою сторону.
Папа подходит, обняв нас обеих за талии:
- Девочки вы мои, - мурлычет, как кот.
- Ульяшенька, чайник зажги! Я уже налила, - поясняет мамуля.
Я щёлкаю газом конфорки.
- Неужель будет торт? – удивляется папа притворно.
- Ну а как же без этого? – мама вздыхает.
- И шестьдесят пять свечей? – улыбается папа.
- Нет, - говорю, - Свечей будет две. Но больших!
- Так нечестно, - он поджимает с обидой губу, - Я хотел шестьдесят пять.
- Пап, ну ты же не сможешь задуть шестьдесят пять? – усмехаюсь.
- Почему не смогу? Я ещё ого-го! – задирает он нос.
Ростом он выше нас с мамой. Так что, целуя, склоняется к каждой из нас. С недавних пор он почти облысел, и теперь отрастил себе бороду. Так, с его слов, ощущает себя «защищённым».
- А то словно голый хожу! – говорит. И пугает Юрца, - Будешь лысым!
И тот не стрижётся, желая насытиться впрок.
Мама, сняв фартук, готовит в заварочном чайнике вкусный букет.
- Так, давай, зови наших мальчиков! Сам иди и готовься. Сейчас будем торт выносить, - отправляет она отца в зал.
В холодильнике тортик «Диана». Любимый папин! И когда он говорит:
- Я Диану люблю, - мама уже не смеётся. Она отвечает ему в унисон:
- А я – Бонапарта!
И тому, кто случайно услышит, непросто понять, о чём речь.
Игоряша, по просьбе моей, гасит свет. Две огромных свечи в форме цифр излучают сияние. Я несу осторожно, боясь оступиться. И слышу, как дружный хор мужских голосов напевает из зала знакомую песню:
- Хэппи бёздей ту ю!
Я подпеваю им всем, про себя усмехаясь тому, как должно быть непросто Артуру терпеть эту свору без слуха и голоса. Однако, мой муж поёт громче всех! Во главе стола папа. Я ставлю в его центре торт.
- Загадал? – говорю, - Задувай!
Папа, набрав воздуха в лёгкие, дует на свечи. И они гаснут в тот же момент, убеждая всех нас, что желание сбудется.