Глава 14

В одном мы с Мариной похожи: в доме всегда чисто.

Неуверенно замираю на пороге, как бедная родственница, а невестка даёт указания.

- Разувайтесь. Снимайте пальто. В ванной оставлю полотенце, домашние вещи и халат.

Наверное, сейчас со мной так и надо: руководить. Потому что голова совсем в тумане. Закрываю дверь, смотря, как из комнаты выходит женщина. По всей видимости, соседка.

- Как он, тёть Маш? – разматывает шарф Марина и вешает на плечики куртку.

- Ой, поднимается, - цокает та, качая головой, и косится в мою сторону. И меня снова жрёт поедом совесть. Будто мой праздник всем поперёк горла встал. – Ты не тяни, если что Скорую давай. Могу остаться, мало ли.

- Здравствуйте, - тихо шепчу, всё ещё подпирая дверь, и она кивает, до конца не понимая, кто я такая.

Походы в гости к сыну были не такие частые. А уж встречаться с соседями и вовсе не приходилось, по крайней мере, эту я точно не помню, впервые вижу.

- Это свекровь моя, - всё же решает представить нас Марина, - Ольга Владимировна. А это тётя Маша, - и тут же проскальзывает в ванную, а я слышу, как шумит вода.

- Такая хорошая девочка, - принимается нахваливать мне соседка невестку. – Вам с ней очень повезло.

Киваю, обнимая себя за плечи, не зная, куда провалиться от этих её слов. В глазах человека напротив читается искренность, а у меня не только пальто грязное, оказывается, но и мысли. А тут о моей невестке только хорошее. Совершенно посторонний человек.

- Да вы проходите-проходите, - спохватывается Маша, и вижу, как выпархивает из ванной Марина, убегая в комнату. Не до меня ей, вон – Яшка болеет. А ещё и со мной возиться.

И кажется мне, будто я тут лишняя. Притащила и себя, и проблемы в чужое гнездо. Ношусь со своими горестями и печалями, а у меня тут оказывается внуку плохо!

- Горит, - Марина в дверном проёме, говорит твёрдо, но я вижу, как ей не по себе.

Сама ночей не спала, когда у кого-то из детей температура поднималась. У Тимки как не болезнь – так под сорок. Хорошо хоть редко болел, да метко, что ни говори. Один домой вернётся, чихая, - всё. Лазарет сразу.

Это сейчас дом такой, что можно по разным сторонам разойтись, сразу не поймёшь, кто где. А раньше с тремя детьми в хрущёвке ютились. И ничего не поделать. Иногда ещё успеешь понять, что к чему, так отошлёшь здорового к матери. А нет – бегаешь от койки к койке, душа рвётся.

И сейчас в глазах невестки я увидела тот самый страх.

Быстро раздевшись, переключаюсь на канал, где мой внук страдает. Плевать на молодых любовниц и загубленный тридцатилетний брак, на младшую дочку с её женихом, на… Нет, то, что связано с Полей, слишком свято для меня. Но сейчас следует думать о живых.

- Дай переодеться, пожалуйста, - прошу невестку, потому что не в лучшем месте была: в луже у мусорного бака. Не хватало ещё мальчишке заразы принести. И она тут же убегает к себе, а Маша прощается, говоря, что всегда готова прийти на помощь. Из такой простоты и человечности складывается добрососедство.

Быстро смываю с себя всю грязь, натягивая футболку сына и его брюки. У Марины не нашлось ничего для меня, и понятно. Тростиночка против того, во что я себя превратила. И я вдыхаю знакомый запах, от которого становится на сердце неимоверно хорошо. Будто именно здесь я дома.

Дом не там, где кровати и вещи, а там, где твои близкие и твоё сердце.

Платье загублено. Да и станет теперь напоминать мне о «чудесном» празднике. Выбросить в мусор? Только медлю. У меня кроме него ничего нет. Потому оставляю пока, разберусь потом, когда решится с Яшкой, и отправляюсь в детскую.

Пахнет страхом и болезнью, и я, осторожно ступая по мягкому ворсу белоснежного ковра, опускаюсь около ребёнка на колени.

Рыжий. Как Антошка из мультика. Ну в кого такой смешной и курносый?

- Тридцать девять и четыре, - констатирует Марина, вытаскивая градусник, а я слушаю сопящее хриплое дыхание Яшки.

Вот где мне следовало быть, а не за столом! А я даже не знала, насколько всё плохо.

Марина будит страдающее дитя, выдавая ему порцию жаропонижающего, а я приношу тазик с водой, чтобы постараться снять жар, и начинаю протирать тёплой водой кожу.

- Ты чего не сказала? – не смотрю на неё.

Сидим по разные стороны кровати, страшась за одного ребёнка, и чувствую себя какой-то никчёмной.

- А чего говорить? – пожимает плечами. – Болеем. У вас праздник. Пятьдесят раз в жизни бывает. Да и что бы вы сделали?

Приди я сегодня сюда, осталась бы в неведении обо всём. А так сама себя ощущаю отвратительной и мерзкой.

- Ты мне говори, Марин, - сглатываю ком в горле. – В следующий раз обязательно, ладно?

Всё так чистенько, добротно. Сама тянет быт. Поди столько всего на плечах, а никогда не обмолвится, что надо что-то.

«У нас всё есть», - скажет, и дело с концом. И не хочется лезть со своей заботой, будто перекидывать через возведённую стену материальную помощь.

- Ты прости меня, - шепчу так, что сама еле слышу слова.

- Не за что прощать.

И от этой её великодушности снова щиплет нос. В который раз за сегодня. Только разница есть между ней той, что видела раньше, и той, какая теперь. Будто сняла броню, показывая, что и ей требуется поддержка. Именно в этой комнате стала какой-то беззащитной и хрупкой. И понимаю, что я сейчас на своём месте.

За окном сумерки, и мне совершенно не хочется думать о Штоллере, который, по всей видимости, продолжает меня искать, потому что звонит телефон. Не мой, невестки.

Марина какое-то время смотрит на имя, а потом на меня.

- Сказать о вас?

Вопрос негромкий, только она, кажется, и сама понимает, каков ответ.

- Да, Сергей Фёдорович, - поднимается с места, выбираясь из комнаты, чтобы не разбудить Яшку. А я отчего-то беру его ладошку и прижимаю к своим губам, будто и у него прошу прощения за всё, что было.

- Плохая я бабка, - хмыкаю себе под нос, поправляя его мокрые от воды волосы. – Только исправлюсь, ладно? Яш, я обещаю тебе.

И будто не для него, а для себя произношу вслух, а из гостиной голос Марины.

- Нет, не видела. А что-то случилось?

Все мы лжём… На протяжении жизни десятки, сотни, тысячи раз. Во благо и без повода, ради себя и других. Мы лжём, потому что можем. И сейчас ради меня это делает моя невестка.