Глава 40. Ольга

Мои дети выросли и выпорхнули из гнезда. Ника обычно звонила лишь когда ей что-то нужно. Смотрю на определившийся номер, размышляя, каких гадостей мне наговорит сейчас младшая дочь.

- Слушаю, - поднимаю трубку после настырного третьего звонка. Может, что-то случилось со Штоллером.

- Привет, мам, - слышу заплаканный голос в трубке. – Это я.

Холодок неприятно проскальзывает по внутренностям, и невидимая рука сжимает их сильной хваткой. Первое, о чём думаю, что так и не простила мужа. И вряд ли ему нужно моё прощение теперь. Но я не силах что-то изменить в своём сознании. Максимум, вспомнить хорошее об этом человеке и пустить слезу. Да, ненавижу его, но моё сердце ещё не очерствело. Всё же тридцать лет брака. А про мёртвых либо хорошо, либо ничего.

Грузно сажусь на стул, ожидая подробностей, и сразу вспоминаю, как меня готовил Серёжа к новости про Полину. Не знаю, сколько молчит Ника, но за эти короткие мгновения разом всплывает тот день, когда Штоллер сказал.

- «Оль, ты послушай. Просто сядь и послушай…»

Ощущаю себя на расстреле, где приказ приведут в действие через пару секунд, огорошив новостью про Штоллера. И неимоверная жалость рождается в груди, но тут же настораживаюсь. Это может быть очередная ложь, чтобы заманить меня домой. Но разве смертью шутят?

С них не убудет. Ника ходила в театральную студию. Знаю, на что способна. Может, оттуда у неё и осталась страсть к различным шоу с её участием?

- Говори уже, как есть, - подаю голос первой. Сижу, опершись на стену с закрытыми глазами, ожидая слова – «папа умер».

Но вместо этого звучит.

- Меня Никита бросил.

- Что? – не сразу осознаю, потому что предположение в моей голове и её слова не совпадают.

- Тебе плевать, да? – говорит через нос, а я пытаюсь понять, насколько её слова правдивы.

- И что ты хочешь от меня? – звучит мой вопрос.

- Сочувствия, мам! – чуть ли не кричит она в трубку, и, мне кажется, что вот сейчас не играет. Наверное, она действительно там ревёт. Или ещё одна уловка, чтобы разжалобить маму? Только у меня жалейка сломалась.

- Попроси его у отца, - предлагаю. – Или у его любовницы. Они же тебе должны быть благодарны за укрывательство.

- Но я позвонила маме, понимаешь? Ма-ме! Женщине, которая меня родила.

- Надо же, вспомнила родственность, - усмехаюсь, только это действует на неё, как красная тряпка.

- Тебе смешно? – выдыхает слова. – Мне хреново, а тебе смешно? – эта заложенность настоящая. Тут на эмоциях уже можно забыть, как надо притворяться. Или же она посадила прищепку на нос?

До чего меня довели близкие. У меня качели. То верю, то не верю. И всему виной чудесные отношения и ложь, которой меня кормили все эти годы.

- Мне грустно, Ника. Хотя бы потому, что выросла ты эгоистичной стервой, которой плевать на чувства других. Скажи, когда последний раз ты интересовалась братом?

- Тимкой?

- У тебя есть и другие? – язвлю, как подросток. Только не могу с собой ничего сделать. – Хорошо, что имя не забыла.

- Ну давай, отлично. Делай из меня последнюю мразь!

- Ты не ответила, Ник. Ты с ним созваниваешься?

- Конечно! Он же мой брат!

Это ложь. Не по поводу родства, а про звонки. И самое страшное, как просто эту ложь говорит человек по ту сторону диалога. Я прекрасно знаю, что Тимка не злоупотребляет связью. Иногда интересуется о сестре и просит передать ей привет.

«Пусть не обижается, что не звоню ей», - говорил как-то, - «как вернусь – обязательно поговорим».

Осадок неимоверный. Наверное, Ника настолько привыкла лгать, что для неё это, как воздух.

- Давай встретимся, - внезапно заявляет. – Скажи, где ты, я приеду.

- Именно поэтому не скажу, - отвечаю на её просьбу отказом.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно.

- Я что, не могу приехать к собственной матери?

- Для чего? Чтобы рассказать, как я постарела и опустилась?

- Ты сама выбираешь, как тебе жить! Это возраст, мама, и надо уже держать себя в тонусе. Отец потому и на молодых засматривается.

Не потому что козёл, а потому что я, как все люди, старею. Ну извините, что не оправдала надежд.

- Спасибо за консультацию, учту.

- Мам, ну хватит. Я же серьёзно. У нас у всех проблемы!

- Не обобщай, пожалуйста. Не хочу, чтобы ваши проблемы стали моими. Позвони отцу, он знает, как тебя утешить. Купит очередную карту и…

- Не будет никаких карт, мам. Он что тебе не сказал? – и снова от её слов мне становится не по себе. Не бросает в жар, но как-то тревожно.

- Мы не говорим с ним так, как раньше. Напомню, что он изменил мне, и мы разводимся.

- Все изменяют! – внезапно заявляет, будто говорим про то, что человеку для дыхания нужен воздух. – Ну закрой ты на это глаза, он исправится.

- Спасибо за совет, оставь его себе, дочь.

- Лика в прошлом!

- Кто?

- Ну Катя, она же имя сменила.

- Очень важные сведения. Не знаю, как жила без них, - хмыкаю в трубку.

- Мам, он тебя любит! Иначе зачем хочет вернуть?!

- Этот вопрос задай не мне. И не хочу обсуждать подобные вещи ни по телефону, ни с тобой. Ты закончила?

- Нет! Хочу приехать к матери и поплакать на её груди.

- У меня неприемные часы. А грудь постарела и обвисла. Ну и маразм с психизмом никуда не делись.

- До сих пор обижаешься?! – будто не верит.

- Нет, всё отлично.

- Мы сейчас должны быть семьёй и держаться вместе!

- Даже так? – округляю глаза. – А кому должны?

И вот когда я уже не ожидала, что Ника придумает для меня оскорбление лучше тех, что уже звучали до этого, она заявляет.

- Не будь крысой, которая бежит с тонущего корабля.