Глава 12

Иногда катастрофически не хватало часов в сутках. Вот например сегодня. Мне нужно было разорваться и оказаться в двух местах одновременно, а лучше в трех. Скажем так, не самое лучшее времяпрепровождение для беременной. А что делать? Когда в свой бизнес впрягались, знали, что просто не будет, что если сами не проконтролируем, не сделаем, то никто не сделает.

Поэтому зубы сцепили и вперед.

В лавине рабочих вопросов даже как-то подстерлись наши «разногласия» в семейной жизни. Нет, я его не простила. И да, мы по-прежнему успешно работали вместе.

Наш тандем был уже проверен годами. Один проседает — второй подхватывает. Один затупил — второй вытянул. У одного задергался глаз и кончилась батарейка — второй тут как тут. Так было во всем. Встреча с деловыми партнерами, ремонт дома, воспитание детей. Я всегда знала, что моя спина прикрыта, что если оступлюсь, то рядом надежное плечо. И сама была таким плечом для Прохорова.

Это въелось под кожу, отпечаталось на подкорке, и не могло испариться по мановению волшебной палочки. Тот случай, когда проросли, когда нитей, связывающих воедино, уже столько, что если одна обрывалась, то остальные удерживали вместе.

И что со всем этим делать дальше, я понятия не имела.

Слишком сложный вопрос. Слишком острый и болезненный.

Поэтому я пока сосредоточилась на малом — не позволить себе скатиться в депрессию и отчаяние. И работа была прекрасным помощником в этом начинании — она знатно отъедала время, не позволяя тратить его на пустые сожаления и страдания.

Все встречи прошли до обеда, а после я, порядком измученная и страстно жаждущая какой-то несуразицы в виде шоколадки, смешанной с кабачковой икрой, решила заскочить в небольшое кафе напротив работы и перехватить бизнес-ланч. Обязательно с десертом, потому что в эту беременность нестерпимо хотелось сладкого.

Я успела под самое завершение бизнес-ланча, поэтому людей в кафе уже было мало. Основной поток давно схлынул, и теперь доедали те, кто не смог вырваться раньше.

Я сделала заказ, ограничившись только салатом и горячим, и пока его делали, достала папку с документами и загрузила калькулятор на телефоне. Надо было еще кое-что проверить и кое-что подсчитать.

И так я увлеклась этим делом, что проворонила, как звякнул входной колокольчик. Проигнорировала сердитый цокот каблуков. Лишь когда напротив меня кто-то сел, звонко треснув сумкой по столу, я вынырнула из цифр.

Это оказалась она. Ольга, женщина Глеба. Именно так я ее в телефоне и сохранила.

Выглядела она так, будто ее по морю долго мотало, а потом выплюнуло на берег. Мокрые волосы висели сосульками, тушь на одном глазе слегка потекла.

Глянув в окно, я с удивлением обнаружила, что там вовсю шпарит дождь. Я настолько провалилась в работу, что даже этого не заметила.

Кажется, кому-то пора на отдых. Только надо разобраться с сидящей напротив меня проблемой.

— Чем обязана?

Она начала сразу с наезда:

— Сколько можно путаться под ногами и мешать нам?

— Ммм, — хмыкнула я, чувствуя, как закипаю, — занятно. И чем же я вам мешаю?

Только вроде нервы улеглись, только удалось убедить себя не зацикливаться на измене Прохорова и переключиться на что-то другое, как все заново. Снова ревность, снова злость и сосущая боль в том месте, где когда-то билось счастливое беззаботное сердце.

— Своим существованием! — сквозь зубы процедила Ольга. — Или ты решила, что если сделаешь вид, будто все в порядке, то я как-нибудь исчезну? Так вот, у меня для тебя плохие новости, Татьяна Валерьевна. Мы с Глебом видимся каждый день.

Взять бы сейчас тарелку с борщом, да и вывернуть ей на голову…

Тише, тише, тссс… Нельзя.

— Да ты что?

— Представь себе. Вчера, например, мы ходили выбирать мне квартиру, — она мило улыбнулась, всем своим видом демонстрируя, какая она счастливая, и как у них все хорошо и прекрасно.

— Невероятная удача.

— Зубоскалишь? Ну-ну, зубоскаль дальше. Недолго тебе осталось. Скоро родится малыш, и Глеб съедет от тебя, чтобы жить с нами. Он ждет этого даже больше, чем я.

Ольга заливалась, как соловей, не подозревая, как на самом деле обстояли дела.

Что ж, пора спускать на землю.

— Дай угадаю. Поедет он к тебе в съемную однушку на четвертом этаже? В доме номер семь по улице Ягодной. Все так?

Она удивленно вытаращилась на меня:

— Как… откуда…

— Мы с Глебом обсудили все нюансы, посчитали, сколько можем тратить без ущерба для семейного бюджета, и вместе выбрали ту квартиру.

— Ты… Какого черта ты лезешь в наши дела?!

— Муж мой, значит, и дела мои. Эта съемная квартира — максимум, на который ты можешь рассчитывать.

— Не тебе это решать!

— Милая, ты же не думала, что я оставлю этот вопрос без контроля? И позволю спускать на тебя целое состояние? Так что побереги сумочки, которые успела купить за счет Глеба. Тебе их теперь до-о-олго носить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Она аж задыхаться начала. Казалось, еще немного, и вцепится мне в волосы.

— Кстати, я так и не поняла цель твоего визита. Решила пожаловаться жене, чтобы та повлияла на жадного мужа? Или все еще тешишь себя надеждой, что я «включу гордость» и по-тихому уйду, освободив дорогу? — я еще раз посмотрела на дождь за окном и хмыкнула. — Или, может, ты снова караулила Прохорова и пыталась прорваться в наш офис, а тебя снова не пустили? Жаль расстраивать, но и не пустят. Потому что я так распорядилась.

Она побагровела от злости:

— Можешь сколько угодно выкручиваться, но я свои права знаю! Глеб должен меня обеспечивать!

И ведь ни тени сомнения в лядских глазах. Поразительная незамутненность и наглость.

— Если он что-то и должен, то только ребенку. А не предприимчивой девахе, которая одним местом решила заработать на безоблачную жизнь.

— Да как ты смеешь! У нас любовь…

— Да-да. Любовь. Я так и поняла. Единственное, что мне не понятно, так это почему твоя любовь не пала на какого-нибудь студентика? Или на работягу твоего возраста? Например, на слесаря Петю. Или вон. Смотри, какой симпатичный бариста… Нет? Не то? Надо готового? В которого ничего сама не вложила, но который должен обеспечить сладкую жизнь в обмен на царскую писю? Ну так я открою тебе страшный секрет. Она ничем не отличается от миллионов других пись вокруг тебя.

Ольга стала малиновой. У нее аж уши побагровели от гнева.

— Да ты…

— Да я! Я все силюсь понять, с чего ты решила, что стоит только залететь, и жизнь наладится, и никак у меня это не выходит. Ну ладно, пока шантажом деньги из него тянула — тут все предельно понятно. Мужики любят за свои косяки откупаться. Но сейчас-то на что рассчитываешь? Я все знаю, делиться ничем не собираюсь.

— Мой ребенок ничем не хуже твоих и имеет права на дома, квартиры. На все, что есть у Глеба!

Сильная заявка, но увы…

— О каких домах речь, милая? О каких квартирах? Я не понимаю.

— Ты меня за дуру-то не держи. Я прекрасно знаю, что у вас куча недвижимости, и машины, и бизнес.

— Не у нас. А у меня и у детей. А у Глеба нет ничего. Ни квартир, о которых ты так грезишь, ни машин. Даже бизнеса — и того нет. Он работает на меня по договору найма. При разводе у него будет пакет с трусами и три удочки, — глядя на ее перекошенную от гнева, полубезумную физиономию, я на всякий случай добавила, — и если с ним вдруг что-то случится, то наследство — тот же пакет с трусами, и те же три удочки.

Кажется, до нее начало доходить. Потому что она сначала побелела, потом позеленела, а потом снова покрылась пунцовыми пятнами:

— Ты воровка!

— Надо же… какая ирония. Я, конечно, все понимаю: бизнес-план составила, частично даже в жизнь воплотила, а тут такой облом. Но поумерь аппетиты.

— Я пойду в суд! И докажу там, что ты его вынудила… обманом забрала… Думаешь, я не смогу доказать, что ты собралась обобрать моего ребенка? Еще как докажу! В налоговую пойду. В прокуратуру! В прессу!

Эх, и намучаемся мы еще с ней.

Аж челюсти свело от радужных перспектив, которые все четче прорисовывались на нашем небосклоне.

— Ты не имела право себе все забирать!

— Еще как имела. Что бы ты там себе ни придумала, но я работала и работаю наравне с мужем. Все, что у нас есть — мы достигли вместе. И оно перейдет нашим детям. Что будет у твоего — меня не волнует вообще. Ты его мать — ты и думай об этом. Как там про заек и полянку говорят? Вот и вперед. Сама захотела, сама решила, сама и расхлебывай.

— Я имею право, как мать его ребенка…

— Ни фига ты не имеешь. Ни-фи-га. Любые поползновения в сторону моей семьи я буду жестко пресекать.

— А я буду жаловаться!

— Жалуйся.

Чувствую, доставит она нам еще проблем. Ох и доставит…

Да и как иначе. Я же посмела сломать идеальную картинку, которую она так старательно себе выдумывала!

— А еще я подам на алименты.

— Подавай. Только не жди, что Глеб побежит признавать ребенка после того, как тот родится.

— По суду докажу! И тогда четверть всего, что у него есть, перейдет нам.

— Вам, милая, перейдут от хрена уши. Во-первых, алименты распространяются исключительно на текущий доход, а не на то, что было заработано раньше. Во-вторых, какая четверть? Ты забыла о том, что у него есть другие дети. И максимум, на что ты сможешь рассчитывать — это десять процентов от ежемесячного дохода Прохорова.

— Да с какого это перепуга?! — вызверилась она.

— С такого, что я уже подала на алименты. Все-таки трое детей, четвертый на подходе, сама понимаешь, каждая копеечка в семью.

Ольга кипела. Казалось, что сейчас она вскочит и начнет расшвыривать мебель по сторонам, настолько от нее фонило злостью и гневом.

Насрать. У меня своей злости предостаточно. Только она не такая шальная и беспонтовая, как у нее, а холодная и безжалостная, основанная на цифрах, знании законов и осознании собственных возможностей.

— Я этого так не оставлю, — прошипела она и, схватив сумочку, бросилась на выход.

Я проводила ее взглядом, потом уткнулась лицом в ладони и замерла. Роль бесстрастной расчётливой стервы отыграть удалось, но на этом все. Силы кончились.

Я чувствовала себя выжатой как лимон и глубоко несчастной.

Такое чувство, будто меня разом обесточили, хотелось просто лечь и лежать. Вдобавок начала трещать голова.

Вот оно мне надо все это? Нервы, ревность, обиды, от которых сердце заходится?

Мне не восемнадцать, чтобы всем назло скакать беспечной козочкой. Я взрослая, беременная, и все эти страсти-мордасти мне на хрен не сдались. Я хочу просто спокойно жить, спокойно приходить домой и чувствовать себя там в безопасности. Хочу засыпать нормально, а не таращиться часами в темноту и думать о том, что причиняет боль. Хочу, чтобы дети видели нормальную мать, а не бледную кикимору с синяками под глазами.

Может, ну его на фиг? Брак этот, внезапно треснувший, мужа этого, слабого на передок? Развестись, и дело с концом. А он пусть занимается чем угодно: Олей, херолей, производством внебрачных отпрысков. Просто отстраниться от всего этого и забыть?

Но как забудешь, когда человек давно пророс под кожу и большую часть жизни был рядом? Замкнутый круг какой-то.

Хотелось домой, но я все-таки заставила себя зайти на работу. Едва переставляя ватными ногами, дошла до своего кабинета и остановилась на пороге, как вкопанная.

На столе стоял букет.

Розовые розы. Много кремово-розовых роз. Пышных, благоухающих, налитых. Моих любимых.

А внутри записка.

Я тебя люблю

Без подписи, без ни хрена, но я и так знала, что это от мужа. Только он знал мой любимый сорт и безошибочно находил те самые цветы, от которых у меня всегда теплело на душе.

Даже сейчас и то отозвалось.

Нет, я не блаженная романтическая дурочка, который цветочки принеси, на колени встань, и она сразу такая — ах! и растаяла.

Конечно, нет.

А жаль…

Я не стала мстить цветам за свое разбитое сердце и выкидывать их в помойку. Зачем? Они же красивые и ни в чем не виноваты. У них и так осталось совсем мало времени перед тем, как засохнут. Пусть стоят. Я просто буду думать, что они от кого-то другого, а не от Глеба. Что сами тут появились по мановению волшебной палочки, а муж ни при чем.

Кстати, о муже…

Почему накосячил он, а барахтаюсь в этом дерьме я? Так дело не пойдет.

Поэтому я набрала его и, переждав пяток гудков, услышала грустное:

— Привет, Тань.

У меня снова болезненно царапнуло за ребрами. Так… Все… Тихо… Я спокойна.

— Здравствуй, Глеб. Спасибо за цветы, — я невольно прикоснулась к сочному тугому бутону.

— Понравились? — в его голосе робкая надежда.

— Ты же знаешь, что да. Но я тебе звоню не по этому поводу.

Его тон тут же поменялся:

— Что случилось?

— Сегодня твоя ненаглядная Оленька караулила тебя возле работы. А когда не дождалась, решила, что надо пообщаться со мной, пожаловаться на съемную квартиру, поведать мне о своих правах, требованиях и прочем дерьме.

В трубке раздался неразборчивый мат, потом сиплое:

— Я убью ее.

— Убей. Закопай. Что хочешь сделай, но, чтобы эта сука рядом со мной больше не маячила.

— Я решу этот вопрос, — сказал Глеб, и от льда, трещащего в его голосе, по рукам прошла волна мурашек.

— Решай, Глеб. Решай. Потому что с каждым ее приходом мне все больше хочется послать тебя в далекие дали и поставить окончательную точку в наших отношениях.

— Тань…

— Все, Глеб. К этой теме мы вернемся, когда ты окончательно разберешься со своей потаскухой. А сейчас мне некогда. У меня посетитель.

В дверь и правда кто-то постучал, и я использовала это как повод, чтобы прекратить неудобный разговор.

Смысл мусолить? Я до него донесла суть проблемы — дальше сам. В конце концов, мужик это не тот, кто бегает с хреном наперевес и ищет дырку, в которую можно его запихнуть, это еще и тот, кто должен решать проблемы своей семьи. Особенно если сам их создал. Мы пока еще семья. Так что вперед, Прохоров, флаг в руки, и на баррикады. Не все же мне это дерьмо глотать.

— Войдите!

Дверь открылась, и на пороге появился Василевский. Наш давний партнер, которого уже сто лет знаю, но с которым надо постоянно держать ушки на макушке. Не нагнет, так облапошит. Не со зла, а просто потому, что характер такой.

— Татьяна Валерьевна, вы как всегда прекрасны, — с улыбкой сказал он.

— Вы тоже ничего, Артем Михайлович, — чинно ответила я.

На самом деле мы уже давным-давно на «ты» и по имени, но церемонии никто не отменял.

— Красивые цветы. От мужа? — спросил он, усаживаясь напротив.

Я хмыкнула:

— Увы. Никто больше не дарит.

— Так вы шанса не даете, Татьяна. От меня цветы не принимали, на свидания ходить отказывались. А я бы с радостью пообщался с вами в более неформальной обстановке, — он жестом обвел кабинет. — Посидел бы где-нибудь за уютным столиком, полюбовался бы, как вы едите что-то безумно вкусное и дорогое.

— Вы приглашаете меня на ужин?

— Почему бы и нет, — выразительно дернул бровями этот хитрый кот, прекрасно считав мое мятежное настроение.

Я еще раз посмотрела на цветы, подумала о том, что дома меня будет ждать Прохоров, вспомнила про беременную Ольгу, и решила. Действительно, почему бы и нет?

— Я согласна.

Глеб приятно проводил время, и я имею на это право. Поэтому, не позволив себе засомневаться, я поднялась из-за стола и взяла сумочку:

— Идем.

Василевского не надо было просить дважды. Он тут же подскочил, галстук поправил, улыбнулся фирменной улыбкой обаятельного мерзавца. Хитрый котяра, холеный. Я только хмыкнула, проигнорировав ненавязчиво подставленный локоть, и направилась к выходу:

— Не гони коней, Артем.

— Понял. Виноват. Исправлюсь, — без тени смущения ответил он и, распахнув передо мной дверь, галантно пропустил вперед.

А дальше довольно странный вечер. Когда ужинаешь в ресторане, вокруг красиво, в тарелке вкусно, напротив сидит весьма привлекательный мужчина, оказывающий ненавязчивые знаки внимания. А ты все силишься найти в себе огонек. Какую-то искру если не возбуждения, то хотя бы интереса. И не находишь.

Как мужики это делают? Увидел что-то с ногами, задницей, сиськами, губами, большими глазами — у кого на что встает — не задумываясь о последствиях присунул, потому что, видите ли, страсть, инстинкты и прочая муть. А потом штанишки подтянул и как ни в чем не бывало дальше пошел. Не вспоминая, не жалея, не мучаясь. Вот как? Кто-нибудь может мне объяснить, а еще лучше научить?

Я бы очень хотела этому научиться. Чтобы не искать какую-то эмоциональную привязку, не погружаться в женскую рефлексию, а выезжать чисто на механике. Увидела самца, напряжение с ним сбросила и дальше по своим делам.

Может, дело в том, что мужики снаружи причиндалами поболтали и все, в нам вглубь надо пустить, в себя. Переосмыслить, переварить, придумать проблем себе и окружающим, вместо того чтобы просто сделать?

Вот, например, Василевский — бери и пользуй. Я уверена, что стоит мне только захотеть, и этот ужин закончится в горизонтальной плоскости. Уверена, членом он пользоваться умеет, так что мы бы славно провели время, я бы получила оргазм и не один.

Но почему-то одна мысль об этом вызывает уныние и отторжение.

Он чужой. И мне совершенно не хочется подпускать к себе, в себя чужого.

Как это вообще работает?

— Татьяна, — с мягким укором произнес Артем, — мне кажется, вы не здесь и не со мной.

Ни черта ему не кажется. Я не здесь, не с ним, а где-то далеко, в мире унылых розовых пони и размышлений о вечном.

— Артем, а почему вы так и не женились?

— Внезапно.

— По-моему, вполне логичный вопрос. Мужчина видный, при деньгах. Женщины должны вереницей за вами ходить, охоту устраивать.

— Они и ходят, — не без самодовольства ответил он, — просто я еще не встретил ту самую.

Еще не встретил ту самую… Мужику хорошо за сорок, а он еще уверен, что у него есть время для поиска той самой. А женщины почему-то в это время уже все, в утиль на свалку. Выражаясь Оленькиными словами, должны уступать место более молодым, красивым и удачливым.

Вот это вообще не честно. И несправедливо. И бесит.

— Я так понимаю, поиски ведутся методом тыка?

— Татьяна, вы как всегда, чудовищно прямолинейны, — рассмеялся он.

— Какая есть.

— Скажем так, поиски ведутся методом перебора.

— Это, наверное, утомительно.

— Увы, — он развел руками. — Не всем так везет, как вашему мужу. Глеб — счастливый человек и мужчина, раз ему досталась такая потрясающая женщина.

Глеб — скотина, которая прошлась грязными ботинками по этой потрясающей женщине.

Конечно, об этом ни слова. Чтобы ни происходило у нас дома, выносить грязь и жаловаться посторонним людям я не стану. Чужое участие мне не нужно, сочувствие — тем более.

— Вам виднее, — сдержанно улыбнулась я.

— Кажется, вы хотите отсюда сбежать?

— Вам не кажется. Я бы не отказалась просто покататься по городу.

— Понял. Принял.

Через десять минут мы уже отъезжали от ресторана на шикарном большом внедорожнике Василевского. Уверена, это не тот случай, когда мужчина пытается скомпенсировать размерами тачки размеры кое-чего другого. Он просто может себе это позволить и с большим удовольствием позволяет.

Интересно, почему ему, такому обеспеченному и свободному, на пути не попалась охотница-Оленька? Почему эта дрянь к нам прибилась, к нормальной семье, в которой и уважение было, и доверие, и проверенная годами любовь? Почему у нас все в хлам, а этот щеголь живет себе припеваючи и ни о чем не грустит?

Почему?

Извечный вопрос неудачников.

Потому. Точка.

Мы сделали большой круг по городу, прокатились по самым красивым мостам и проспектам, остановились у небольшой кофейни, чтобы побаловать себя вкусненьким, а потом Василевский отвез меня домой.

Там, когда машина плавно затормозила возле моего подъезда, и настало время прощаться, Василевский склонился ко мне с явным намерением поцеловать.

Я уставилась на его физиономию, которая внезапно оказалась так близко. Потом на его губы…

Вроде надо отстраниться, возмутиться и уйти, хлопнув дверью, но я решила дать себе еще один шанс. Попробовать. Ну вдруг искра все-таки появится? Вдруг я как зажгусь, как наброшусь на него прямо здесь и сейчас. Ну вдруг?

И я ответила на поцелуй.

Целоваться он умел. Но ощущения другие, не как с Глебом. Губы достаточно жесткие, напористые. Запах не отталкивающий. Темп — нормальный. Технику по десятибалльной шкале можно оценить на…

Так. Стоп. Стоп! Что я делаю?! Вместо того, что раствориться и поплыть, сижу и анализирую свои ощущения, высчитываю какие-то баллы…

Капец.

В общем, все понятно. Плыть я не собираюсь, течь тоже. Даже если и есть где-то мужик, от которого я готова потерять голову, то это точно не Василевский.

А жаль…

Это бы сильно упростило задачу.

Поцелуй завершился. У мужчины, сидящего рядом со мной, кажется, сбилось дыхание, а я…

Я смущенно потерла кончик носа, кашлянула и со словами:

— Мне пора. Всего хорошего, — свалила.

Уже в подъезде, пока ждала лифт, ползущий с самого верха, зарылась пальцами в волосы и закрыла глаза.

Настроение — ни к черту. На губах привкус другого мужчины, не отталкивающий, но настоятельно намекающий, что надо бы умыться. Надо вообще залезть в душ и смыть с себя этот день.

Металлический голос объявил, что лифт приехал на первый этаж, и я уже сделала шаг навстречу, но, когда двери распахнулись, чуть не налетела на Прохорова.

На очень злого Прохорова.

— Я все видел! — в его голосе раскаты грома.

В другой ситуации я бы смутилась, заюлила, попыталась бы оправдаться, а сейчас только пожала плечами:

— Поздравлю с хорошим зрением, Глеб.

Я протиснулась мимо него в лифт и молча нажала кнопку. Глеб едва успел отпрянуть, чтобы не быть прижатым дверцами.

— Таня!

Его негодование было осязаемым. Муж буквально кипел от праведного гнева, а я внезапно ощутила лютое опустошение.

— Не здесь.

— Не хочешь объяснить, что это было?

— Прохоров, я же сказала. Не здесь, — процедила сквозь зубы.

Мне не было стыдно, я не испытывала ни малейшей потребности оправдываться, но и устраивать склоку в общественном месте не собиралась.

Его распирало, но он смолчал. Продержался до того момента, как вошли в квартиру и закрыли за собой дверь. Тут уж его прорвало:

— Таня! — схватил меня за локоть и рывком развернул к себе, не позволив уйти.

— Я тебя внимательно слушаю, дорогой мой, самый верный муж на свете.

Его перекосило.

— Если ты это делаешь, чтобы мне отомстить, то это… это… глупо! А ты всегда была умной женщиной.

— Хорошая попытка, Глеб. Но нет. Дешевые манипуляции оставь для Ольги и ей подобных, — я аккуратно сняла с себя его руку. — И поменьше льсти себе. Не все мои действия крутятся вокруг тебя.

— Тогда что это, по-твоему, было, если не месть?

— Ммм… дай подумать… Может, попытка сделать себе приятное? Желание попробовать что-то новое, неизведанное. Я же все с тобой, да с тобой, а вокруг, оказывается, полно других мужчин. Возможно, я что-то упускаю, концентрируясь только на твоей персоне и твоем члене.

— Не смей, — прохрипел он.

— Что-что? Прости, я не расслышала, — приложив ладонь к уху, подалась вперед, — повтори пожалуйста. А то мне вдруг показалось, что человек, заделавший ребенка на стороне, пытается мне что-то запретить.

Прохоров достаточно прожил со мной, чтобы знать, когда я шучу, а когда предельно серьезна. И сейчас он прекрасно понимал, что шуток нет, что если я и правда решу это сделать — то сделаю, и никакие его слова, никакие моральные заморочки, традиции и обязательства меня не остановят.

— У тебя трое детей!

— Пффф, и что? Ты, когда на Ольгу полез, у тебя тоже трое детей было. Разве тебя это остановило?

— Это другое. Ты женщина. Ты должна…

— Не смей мне говорить, что должна женщина! — прошипела я, ткнув пальцем ему в грудь. — Просто не смей, и все. Я разведусь с тобой в тот же миг, как только ты заикнешься о том, что я должна терпеть, прощать, понимать и тянуть эту лямку дальше, только потому что я женщина. А ты мужик, поэтому тебе можно и нужно.

— Я никогда такого не говорил! — он дышал так, будто пробежал не один километр. В глазах сверкали молнии, в голосе неприкрытое рычание. Я чувствовала, как его потряхивает от бьющих через край эмоций.

— За это тебе огромный плюс, Прохоров. Просто огромнейший! Все, давай завязывать с этим разговором.

Ага, размечталась. Он снова схватил меня за руку и дернул к себе:

— Ты целовалась с другим.

— Да. И не жалею об этом. И извиняться не буду. Что-то не устраивает? Ты знаешь, где выход.

Последнюю мою фразу он будто не услышал:

— Ты же беременная!

— Ну… это же не навсегда? Тем более, как там любят говорить? Беременность не болезнь? Так что, почему бы не позволить себе маленькое приятное приключение? Женщине ведь очень нужны в это время приятные ощущения и эмоции. Раз муж этого дать не может, то почему бы не восполнить дефицит на стороне?

— Я не позволю! Слышишь? Не позволю тебе! Не смей!

Надо же, как у мужика подгорало! Прямо куда деваться, инстинкт собственника во всей красе.

Ну, так я тоже собственница! Причем еще какая! И о моих инстинктах Глеб не думал в ту зловонючую ночь, когда решил покувыркаться с Ольгой. Забил он и на мои инстинкты, и на меня саму!

Так что у меня тоже вскипело. Я видела его отчаяние, видела страх, и продолжала наотмашь лупить словами, выплескивая то, что кипело в душе:

— Насчет Василевского не переживай. Он мне не понравился… на вкус. Так что буду искать кого-то другого. И, кстати, поскольку матка уже занята, я могу гарантировать тебе, что никаких нагулянных на стороне детей у меня не будет. Только твои. Здорово, да?

В какой-то момент его глаза почернели настолько, что мне показалось, что он меня ударит. Даже зажмурилась в ожидании пощечины.

Однако вместо этого Глеб сделал совсем другое. То, чего я от него никак не ожидала.

Он просто взял и плюхнулся передо мной на колени. Обхватил меня за бедра и, прижавшись лбом к животу, надрывно зашептал:

— Тань, пожалуйста. Прости. Ты же знаешь, я люблю тебя. Всегда только тебя. Всегда. Я на что угодно готов, только скажи. Пожалуйста…Тань…

И в тот же миг на меня напала дикая слабость. Рана в груди пульсировала и сочилась кровью в такт каждому его слову. Меня трясло.

— Что ты наделал, Глеб? — горько спросила я, с трудом проглатывая тугой ком, вставший поперек горла. — Как ты мог столкнуть нас во все это?

— Прости… Прости… Прости… — повторял муж, как заведенный, — Прости. Ольга больше не сунется к тебе. Я обещаю. Ее нет. Она никто. Таня! Танечка… Я знаю, что все испохабил, изуродовал. Знаю. Но пожалуйста… дай шанс. Один шанс. Я все исправлю. Все сделаю! Мне только ты нужна. Всегда только ты… Семья наша. Дом. Дети. Наши дети! Я люблю тебя.

Слезы все-таки не удалось сдержать. Обжигающе горячим ручьем они покатились по щекам.

— Глеб, прекрати, — всхлипнула я и, с трудом освободившись из его рук, отступила, — не надо!

Зажав себе рот рукой, я убежала в комнату, а муж так и остался на коленях в прихожей.