Глава 25

Я не помню этот день.

Просто серое месиво из пациенток, беременных животов, назначений и подписей с закорючками в заглавных буквах. Все мелькало так быстро, что к вечеру меня укачало.

Очнулась, когда часы показывали 17.30. Собрала вещи в сумку, закинула ту на плечо и медленно побрела в сторону выхода, не глядя на медсестер, не попрощавшись с администратором, не придержав для старенькой пациентки дверь.

Простите, пожалуйста. Сегодня я сама не своя, потому что… потому что меня убили.

Руки дрожали так сильно, что я не сразу попала ключом в замочную скважину. Сердце стучало быстро и отдавало болью под ребром. Даже когда меня предал Савранский, не болело как сейчас.

Скинув с шеи душный шарф, я ввалилась в коридор и сразу увидела сына.

Тот сидел на кухне и что-то ел прямо из сковородки.

- Ма, - он радостно улыбнулся при виде меня, - а я нам картошечки нажарил. С грибами. Ну как с грибами, с шампиньонами, у них от грибов одно название. Но вкусно.

Я облокотилась плечом о дверную арку и смотрела на своего мальчика. Такого взрослого и такого дурного. Длинное, жилистое тело, лысая голова, смешно торчащие уши. Все родное и все чужое одновременно. Больше не мое.

- Никит, нам надо поговорить.

Сын оторвал взгляд от сковородки с картошкой и быстро отрапортовал:

- Во-первых, это не я, а во-вторых, я нечаянно.

Скинув с ног удобные кроссовки, я прошла в кухню. Села на стул, прямо напротив Никиты. Тот отодвинул подставку с горячей сковородой в сторону и посмотрел на меня. Во взгляде сына читались беспокойство. Наверное, со стороны я выглядела очень плохо. Так плохо, что Никита спросил:

- Мать, ты заболела?

Черты его лица, движение головы, свет, бьющий по глазам и место, на котором мы сидели, напомнили о разговоре с Кешей. Сколько раз мы встречались вот так на кухне, чтобы обсудить, как будем дальше делать мне больно. Как надавить посильнее ранку, расколупать грязным ногтем, а потом присыпать солью, чтобы никогда не заживало.

Дежавю какое-то.

- Никит, пошли в комнату поговорим.

Казалось, что если я поссорюсь за этим столом еще с кем-то, то я никогда больше не смогу есть на кухне. Кусок в горло не полезет. И вообще придется замуровать арку, потому что даже зайти сюда будет мне не по силам.

Сын странно дернул плечом, но встал и поплелся вслед за мной. В зале мы еще не скандалили. Премьера, так сказать.

Я села на диван, прямо посередине, а Никита, покрутив лысой головой, что-то прикинул, решил и выбрал для себя кресло. Поближе к выходу.

- Никит, это ты показал то видео в ресторане?

В этот момент я еще надеялась, что все, что сказала Женя не правда. И я пойму это сразу. Никита округлит глаза, смешно нахмурит косматые черные брови и станет ругаться на глупую мать.

Так должен был отреагировать мой мальчик. Невиновный, любимый, настоящий соратник и близкий по духу человек.

Я ждала этого, но с каждой секундой понимала – напрасно.

Никита тяжело сглотнул. Кадык его дернулся и скрылся за воротником фланелевой рубашки.

- Ругать будешь?

- Отчего же, хвалить. Какой ты у меня умничка, так все здорово придумал!

Я закрыла ладонями глаза, веки пекло от напряжения и невыплаканных слез. Хотелось выть от боли и обиды.

- Мам, не плачь только, - услышала я близкий голос.

- Не подходи. Вернись туда, где сидел, - приказала сыну, и тот послушно отступил назад и снова плюхнулся в кресло.

- Зачем?

- А разве не понятно?

- Не очень, просвети, пожалуйста.

- Ооох, - Никита подскочил со своего места и принялся шагать по комнате. Как маятник он качался из стороны в сторону по одной и той же траектории. Вперед и назад. Три шага вправо и столько же влево. До тех пор пока меня не укачало.

- Хватит! – Вскричала и я встала, потому больше не могла сидеть. Кажется, у меня затекло все тело и ноги перестали слушаться, потому что я пошатнулась и схватилась за стол, чтобы не упасть.

- Мам, - Никита бросился ко мне на помощь.

- Не подходи, - прорычала я. – Скажи, зачем ты это сделала?

- Чтобы все закончилось!

- Отлично. Все и закончилось. Доволен?

Он неуверенно кивнул.

- По правде говоря – да. Не совсем так, как я хотел, но в целом все не плохо.

В комнате стало очень душно. Я так и не успела переодеться с работы и сейчас эта одежда давила мне на ребра, так что я больше не могла дышать.

- Никит, открой окно, - прохрипела я, - жарко.

Сын кинулся к подоконнику, потянул на себя ручку, и через секунду в комнату ворвался порыв холодного воздуха.

- С невестой меня знакомить будешь? – задрав лицо вверх, я провела по щекам пальцами, будто умывалась этим свежим воздухом, как люди умываются водой.

Никита подозрительно долго молчал. Не выдержав этой гнетущей тишины, я посмотрела в его сторону: - стоит, ковыряет пол носком тапки, насупленный и красный, как рак.

- Не познакомлю.

- А что так? Показать стыдно?

- Невеста еще не знает о своем статусе. Да и не пойдет она.

- Может тебе так просто кажется, милый? Ко мне вот сегодня пришла одна и рассказала о вашей неземной любви.

- О чем? Кто пришла?! - Сын пронзил меня острым взглядом.

- Ну как кто, - я развела руками. – Твоя любимая женщина, Женечка Соколова. Немножко твоя, немножко папина, на сдачу Тамаркина. Ну чего хмуришься, ты ведь специально слил то видео. Чтобы я все узнала, и папа разошелся с Женей, освободив тебе дорогу.

- Специально, - кивнул Никита, - но только ты все не так поняла.

Никита подскочил ко мне, силой усадил на диван и сам плюхнулся рядом. Смотрел преданно, как собака, говорил быстро и искренне:

- Мам, ваша Соколова попросила меня глянуть комп, когда я из армии вернулся. Типа сломался и не включается, ну я и полез спасать даму. А пока шарил по папкам, нашел кучу фильмов прикольных, с ней и с… отцом. Понимаешь? Я несколько себе на флэшу скинул, когда комп ей вернул, вот и все.

‍Никита не умел врать. Это у него в меня. В отличие от Савранского, который по должности носил на лице маску, сын рубил всю правду до конца. И выдавали его не только топорные, не правильно подобранные слова, но и мимика сельского дурака в Эрмитаже.

Брови скачут на лбу, как две толстые гусеницы, а взгляд ошалевший такой, притрушенный.

- То есть ты не влюблен в Женю?

- Да как можно, она же это, прости… Господи, - искренне возмутился сын. Он вытер руками красное от волнения лицо и встряхнул пальцы, будто скидывал с себя все напряжение этого дня. – Фух, мне аж полегчало, как я во всем признался!

- А мне нет. Зачем ты показал то видео?

- Чтобы ты увидела.

- Для этого нужен какой-то особенный экран? С определенным разрешением? Такой был только в ресторане, а дома никак?

Никита поморщился. Тон моего голоса намекал, что буря не миновала. Я была так зла. На сына, на мужа, на своих родителей, на Тамару и на себя, что эта ярость, тщательно копившаяся и подавляемая, разрослась как на дрожжах и грозилась вылезти наружу.

- Ты специально показал фильм при всех?

- Специально, - Никита опустил лицо вниз, так что я больше не видела его бесстыдных глаз.

- Я могу узнать, зачем?

- Чтобы ты его точно бросила.

- Понятно, - всхлипнула я. – Значит, чтобы решиться на что-то, меня нужно публично окунуть лицом в навоз, верно? Унизить и растоптать.

- А что не так? – Никита вскинул выбритую голову и бросил на меня острый, отчаянный взгляд. – Сработало же! Сработало!!! Я знаю тебя, если бы все случилось тихо, то папа бы смог убедить, что тебе все показалось. Потом подключились бы другие родственники, и вот ты уже плачешь в туалете и улыбаешься в столовой, когда подаешь нам обед.

- Не высокого же ты обо мне мнения.

- Ну как есть, - ощерился сын. – Плавали, знаем. Отец тебя ни в грош не ставит, сидит на работе, пока ты везде за него отдуваешься, а ты делаешь вид, что все нормально и прячешься за своими шуточкам. Я что не вижу? Я же сам такой же! Отшучиваюсь, когда у самого внутри погано! Поэтому да, пришлось сделать вот так. Потому что предательство ты бы простила, а задетую гордость нет.

- Все видели этот позор, - не глядя на Никиту, прохрипела я. В комнате стало холодно. Распахнутое окно больше не давало легким воздух, оно вымораживало меня изнутри, так, что скоро вместо бьющегося сердца останется кусок льда, как у Снежной Королевы.

- Я специально выбрал такой фильм, где его, - презрительно процедил Никита, - почти не видно. Ты бы узнала, а остальные нет.

- То есть нужно сказать тебе спасибо за заботу?! – Всплеснула я руками.

- Было бы неплохо.

- Спасибо, спасибо, сынок, что растоптал и унизил меня вместе со всеми остальными.

Я подскочила и бросилась к подоконнику, чтобы, наконец, закрыть, замуровать, забетонировать чертово окно! Нельзя больше в таком холоде! Если я останусь тут хоть ненадолго, то замерзну так, что никто и ничто больше не отогреет меня! Никогда!!!

- Я хотел, чтобы ты снова была свободной. Чтобы отец оставил тебя в покое.

- Да тебе-то какая от этого радость, благодетель мой?!

- Потому что я тоже люблю! - От его крика, казалось, задрожали стекла в рамах. Никита встал и в два огромных шага догнал меня, а потом с грохотом закрыл оконный замок, с которым не могли справиться мои онемевшие пальцы.

- И кого же ты любишь? – прошептала я, и снова посмотрела на своего мальчика. Нет, не мальчика, мужчину. Дурного, но уже взрослого.

- Я не могу сказать.

- Даже так…

- Я клянусь, что это не Женя, я бы никогда не смог так поступить по отношению к тебе. Но я не могу рассказать про свою любимую, пока она не захочет этого сама, хорошо? Просто… я знаю, какого это, когда ты что-то чувствуешь. – Он приблизился ко мне и постарался обнять, но я отстранилась. Не нужно, милый. Все еще болит. – Я бы ни за что не обидел свою женщину, даже не смотря на то, что мы не вместе, я бы ее оберегал. Хотя нас не связывают никакие обязательства, а отца связывают. И он на них положил, большой и толстый. И предал тебя! И я решил восстановить справедливость, сделал так, чтобы ты обо всем узнала и ушла от него, наконец.

- Наконец…

- Да! Он всю жизнь тебе мозги дурил, а ты и не замечала. А теперь вон, глаза хоть раскрыла.

- А ты не подумал о скандале, который мог случиться?

- Да плевать!

- Хорошо. А о клинике и репутации?

- По хер на репутацию, ты что не понимаешь?

- Ладно, а о том, что от таких откровений моей бабушке или свекру могло стать плохо? Что у них могло прихватить сердце и закончилось бы все не разводом, а панихидой, об этом, мой дорогой Робин Гуд ты тоже не подумал?

Никита насупил голову:

- Ну не случилось же.

- Ладно, а моя работа?

- Уволишься!

- Деньги?

- Я заработаю!

- Интересно где, но ладно! Томка и дом, в котором мы с тобой сейчас находимся?

- Томку выпорю, а дом… я сниму квартиру и перевезу тебя с собой.

Я понимающе закивала. Спокойно и размеренно, как санитары психушки при виде очередного буйного пациента.

- Отлично, отлично…

- Не надо цепляться за все эти свои якоря. Это тебя отец вниз тянул, а теперь ты свободная! Я найду работу, договорюсь с квартирой, да хоть к бабе Саре переедем. Женюсь, детей рожу, а ты с внуками сидеть будешь, так что не страшно, что на работу больше не устроишься.

- А ты спросил меня, мне все это нужно, милый?

Никита удивленно округлил глаза, будто и правда не подумал о такой мелочи как мое мнение.

- Ну… тебе же сорок. Что ты еще хочешь? – Растерянно переспросил он. - Внуков нянчить и варежки вязать?

- Конкретно сейчас я хочу дать тебе материнского леща!

Встав на цыпочки, я со всей силы отвесила наследничку царскую оплеуху.

- Ай, за что? - Никита схватился за затылок. - За то, что я тебя спас?

- И за это тоже. – Второй чапалах прозвучал еще сочнее, отчего сын взвыл и дернулся в сторону.

- Хватит драться, ты чего?

- А это за то, что назвал меня старой.

- Да не старая ты, не старая! Ну, возрастная! Не хочешь внуков, так и скажи, я тебе билет в санаторий куплю, будешь в Пятигорске воду вонючую пить, оздоравливаться!

- Лучше закрой рот, - прошипела я, и заозиралась в поисках чего-то потяжелее. Просто рукой эту дурь из чада не выбить. Он ведь всерьез думает, что мое главное увлечение после развода сериалы и прогулки с палками для скандинавской ходьбы. Ну и внуки, упаси от такого счастья! Как назло, рядом ни порядочного дрына ни завалящей кочерги.

- Бить будешь? – Нахально улыбнулся сын, чувствуя, что я больше не злюсь. Напрасно.

- Не выход, - парировала я в ответ. И посмотрев на него, серьезно добавила: - Прости, Никит, я реально иногда забываю, какой ты взрослый. А знаешь, что делают взрослые люди?

- Что же?

-Помимо охренительных решений, которые они принимают, взрослые несут за эти решения ответственность. Давай прокрутим демо версию всего, что произойдет, когда я с Савранским разведусь, как ты хотел. Денег нет, так что надо работать, - я слегка толкнула его в правое плечо. – Квартиры тоже нет, придется снимать или кантоваться у друзей. – И снова тычок, на этот раз в левое. Никита пятился назад, я наступала. Задрав голову вверх, потому что он был сильно выше, умудрялась орать на этого дуралея: - И образования нет, потому что кое-кто бросил вуз, так как это не твое! И мамочки, которая вытрет сопли, тоже нет, потому что ты ее обидел!

- Да я же единственный на твоей стороне! – Взвыл сын.

- Ты верно заметил, предательство я прощу, а задетую гордость никогда. А ее растоптал не только мой муж. Но и сын, который решил, что все обо мне знает. Ты был не прав, Никита. Измена Кеши большая подлость, но это наше дело, не твое, понимаешь? У тебя сейчас заботы другие. Стать наконец взрослым, раз ты сам так себя называешь!

- Ты что, выгоняешь меня из дома, - наконец, когда мы уже подошли к порогу, Никита понял, куда я его толкала. Закрутил головой, как будто искал, за что ему удержаться.

- Психологи называют это сепарацией.

- Кастрацией! Ты чего, мне же идти некуда!

- Не пропадешь. Друзьям позвонишь, если надо.

- А вещи? Дай вещи собрать!

Я наклонилась, чтобы поднять до того огромные, что они казались клоунскими, ботинки сына и выкинула их в открытую дверь. Вслед за ними полетела куртка, шапка и шарф.

- Пришлю по почте, когда ты мне скинешь адрес. Только печатай большими буквами, возраст как-никак, могу не разглядеть, что там накарябано!

- Мам, ты чего…

Дослушать его я не успела. Вытолкала и закрыла на замок тяжелую дверь.

Еще минуту мы так и стояли, по разные стороны одного разрушенного нами мира. Я, прижавшись лбом к двери, Никита, колошматя ее изо всех сил:

- Мам, ну прости! Прости меня, мама! Я же как лучше хотел, чего ты?!

Ничего. Я… ничего…

Шатаясь, не чувствуя под собой опоры, я еле добрела до спальни. Там упала в кровать, как есть, не раздеваясь. Перевернулась на живот и до боли в челюсти прикусила подушку, чтобы та хоть немного заглушила мой крик.

Кричала.

Кричала.

Кричала.

Растерзанная. Преданная. Нелюбимая. Я осталась без всего – без мужа и без детей, которых сама же выгнала из дома.

И в первый раз, в первый за этот страшный месяц раз, я разрешила себе плакать. Так сильно, как никогда раньше.

Навзрыд. До суха. Без остатка.