Глава 6

Прошла неделя с тех пор как Эдмунд вернулся. И назло мне он не собирался больше выполнять волю своего императора. Кому я только не молилась, чтобы эта сволочь сгинула и оставила меня одну в особняке. Но мироздание словно насмехалось надо мной.

Из желанной и обожаемой супруги я превратилась в ту, над которой теперь потешались даже слуги. «Я понимаю, вы держитесь за свое место, но терять человеческие качества и черты-то зачем? Разве я позволяла проявлять неуважение хоть к одной сиротке в поместье? Нет». Но видя, что Эдмунд открыто увлекся новой госпожой, те сразу выбрали сторону.

А этот мерзавец заставил пожалеть меня о своей строптивости уже на следующий день, когда посадил на мое место баронессу. Я не сказала ни слова, лишь скривила губы. Не знаю, что его задело больше. То, что промолчала или то, что отказала ему, когда тот завалился ко мне ночью и, не получив ничего, бросил мне лишь: «Ты еще пожалеешь».

Да я уже пожалела, что связалась с этой мохнатой мерзостью и теперь барахтаюсь в болоте презрения и пренебрежения. Мне приходилось все делать самой. Меня игнорировали. В комнату мне еду никто не приносил, это оказалось под запретом. А за завтраками, обедами и ужинами я наблюдала, как эти двое сволочей даже не пытались скрыть свои отношения.

Я превратилась в тень самой себя, ведь именно это и было в моих планах. Я уходила на целый день в уединенную беседку читать книги и приходила, только для того, чтобы поесть в серпентарии. Дважды в день меня продолжали напитывать энергией из кристаллов.

Если бы Эдмунд только знал, что я сделала с его драгоценной библиотекой, то ужаснулся. Но мне было плевать на его мнение. Хотя я и испытывала стыд за то, как поступаю с бесценными, старыми и ветхими изданиями. Я вырывала книги из их обложек, пряча необходимое под обложками любовных романов и неизменно удалялась в сад. Стискивала от бессилия зубы, когда слуги уже перестали шептаться, а в открытую насмехались над «хозяйкой», что плавает в ореоле розовых облаков и зачитывается любовными романами.

Тупым курицам были невдомек мои планы. Я не могла ничего писать или же пользоваться записями. Мне приходилось зубрить. Я каждый раз материлась, когда нужно было что-то зарисовать, но кроме перьев с чернилами ничего не было. Эти недалекие оборотни жили в магическом мире, но были безнадежно отсталыми в технологиях. Мне кажется, я бы многое отдала за шариковую ручку и обычный карандаш, не мелок, которыми тут пользовались.

За последние месяцы мой характер испортился, я обозлилась на всех и все. Лишь минуты, когда я гладила свой слегка выпирающий живот, приносили немного гармонии в мою жизнь, похожую на затянувшийся кошмар. Я понимала, что хрупкая наивная девочка, верящая в любовь и доброту, никому не нужна. Только стерва с камнем вместо сердца может выжить здесь, в этом мире чертовых животных. И если надо, то я стану именно такой. Мне есть ради кого.

За три прошедших месяца у меня выработался стойкий иммунитет к этим двоим и меня уже не трогали их открытые лобызания или же откровенное поправление одежды, если я появлялась не в том месте не в то время. Я горела в огне ненависти к этой твари, что был отцом моего ребенка. И ничто не заставит меня отступиться от цели. Единственной отдушиной мне была кухарка. И то пришлось прекратить общение с ней, чтобы не навести на ее голову проблем в лице всей прислуги. Но украдкой женщина помогала мне с травами. Раз в два месяца я варила мазь для того, чтобы скрыть свои татуировки. А потом потихоньку мы с бабушкой подбирали средство и собирали ингредиенты для последнего и важного зелья — моей «смерти». Благо методика работала и ба вспоминала все, что знала о травах и зельях по мере необходимости.

Однако, я чувствовала, как время поджимает. За пять месяцев я вызубрила семьдесят две руны и тщательно училась их комбинировать. Как же я была благодарна маме в этот момент, что она отдала меня на фортепиано в детстве. Пусть я и не любила этого, но за семь лет обучения приобрела один немаловажный опыт. Пальцы у меня были гибкие и послушные. Терпели нагрузки, которым я их подвергала. Я скручивал пальцы в немыслимых узорах, делала быстрые пасы руками, отрабатывая скорость плетения и постановки щита, до тех пор пока они не начинали дрожать.

Знать бы еще, что я все делаю правильно и видеть бы результат… К сожалению, мой нулевой резерв не мог позволить мне хоть немного насладиться своими стараниями. Потому оставалась зубрежка, зубрежка и еще раз зубрежка. Я учила только основное. Занималась практикой. Верила словам единственного человека, что не предаст меня, моей бабушке, что «стоит пополниться моему резерву и тогда будет прок от моих учений и мучений».

В газете, что я читала украдкой, нашла необходимое мне объявление. Легионеры нужны были всегда и, как предполагала бабушка, там было полное обеспечение: едой, жильем, нужной амуницией. Два года «учебки» гарантировали мне какую никакую профессию и стабильный заработок. Сердце разрывалось от мысли, что мне придется так надолго покинуть своего ребенка. Но не было выбора.

Я гладила разбушевавшегося малыша, который толкался, и продолжала проговаривать вслух руны, мысленно рисуя их в голове. Я его еще не видела, но уже так любила. Меня уже давно отселили в гостевое крыло, а чтобы мне не было так спокойно, специально поселили в комнату, где эти сволочи предавались утехам. В покои Эдмунда перебралась баронесса. Ко мне она не лезла, для нее я была пустым местом. Из хозяйки особняка, в который я пришла чуть меньше года назад, я превратилась в инкубатор для наследника. Ко мне так и относилась. Кормили, поили, приносили чистую одежду. В город не пускали, дозволяли гулять только в саду. Два камня, которые мы с ба выкрали у рассеянного доктора, всегда лежали у меня в облегченном корсете.

Я шла по привычному маршруту из беседки в особняк. Куталась в шаль и прижимала к животу книгу. Время близилось к ужину. Пропустить его я не могла. Силы мне и малышу были нужны. Только не ожидала, что на подступах к дому путь мне преградит конюх.

— Не велено пускать, — заявил с противным крючковатым носом оборотень, что был больше похож на гиену, чем на волка.

— Кем не велено? — устало спросила.

— Альфой. Вернитесь в беседку. Вас позовут, — прокаркал он.

— Кто-то прибыл?

— Не вашего ума дело.

— Замечательно, — процедила сквозь зубы. Теперь мне будет указывать что делать еще и конюх. Сумрак скрывала меня, я не торопилась никуда уходить. Когда этот отвратительный мужчина решил схватить меня за локоть и увести, я одернула его.

— Мне разрешено применить настойчивость и дотащить вас до беседки, — нагло заявил мне конюх.

Боже! Какой же он противный. Я скривила губы, понимая с этих уродов станется. Но я должна думать не только о своей гордости, но и о здоровье ребенка. Хотя знали бы они, что для беременной важно не только кормить ее и выгуливать, словно псину, но и психоэмоциональное состояние. Но куда этим животным заботиться о таких глупостях. Не вою и не бьюсь в истерике и ладно.

Я отошла подальше, прислонилась к дереву спиной, слегка откинув затылок на ствол и, смотря на звездное такое неприветливое небо этого мира. «Интересно, кто пожаловал в гости к этому мерзавцу? Запомнить бы и на будущее знать друга своего врага».

Мои ожидания увенчались успехом, только вот кроме светловолосой макушки, крупной, даже мощной фигуры ничего не удалось рассмотреть. Единственное, я поняла, что эти двое были в близких отношениях. Уж очень тепло прощались. Незнакомец, который единственный посетил этот особняк почти за полтора года моего тут проживания, скрылся за магическим барьером, который лишь на миг моргнул синевой и снова исчез. Я даже не успела рассмотреть руны, с помощью которых тот был создан. Еще один минус моего магического «обезвоживания» — неспособность переключаться на то самое магическое зрение.

Я уже было хотела оторваться от дерева, рядом с которым наблюдала за прощанием, несомненно, друзей, как Эдмунд по хищному резко вскинул голову, повел носом и ощерился. Он развернулся и скалясь направился в мою сторону. Я опустила руку на живот, ведь тот впервые за последние месяцы, собирался мне что-то сказать. Задетое эго не позволяло ему обращать на меня внимание. Знала бы что удар по причинному месту отвадит его от меня, ударила бы еще раз, но, к сожалению, мой весьма большой живот и медлительность мешали воплотить мечту в жизнь.

Эдмунд подскочил к конюху и не разбираясь отвесил тому оплеуху.

— Я сказал, где она должна быть!

— Но… альфа…

— Заткнись и проваливай, — прорычал Эдмунд.

А потом в два шага добрался до меня. Вжал меня в шершавую крону дерева. Сбросил теплую шаль с плеч, с силой сжимая мою налитую объемную грудь. Он, сверкая волчьим глазами, склонился к шее и начал жадно вдыхать воздух.

— Ты так пахнешь… С ума сойти можно. Будь уверена, как только ты разрешишься от бремени, я возьму тебя. Нет уже сил терпеть.

А потом прикусил ключицу, от омерзения меня застряло. Он подхватил за талию и настойчиво потащил в дом. Под внимательными взглядами прислуги дотащил меня до обеденного зала, усадив на другом конце стола и оскалившись плотоядно, принялся поглощать большой кусок мяса с кровью. Лауренсия переводила настороженные взгляды с меня на Эдмунда. Сегодня даже ее открытое сверх меры изумрудное платье не могло привлечь этого волчару. Он жадно следил за мной и тем, чтобы я ела. Его глаза больше походили на звериные. Я не понимала, откуда такая реакция, если он всячески игнорировал меня все эти месяцы. И это меня напрягало и настораживало. Виноват ли в этом внимании тот незнакомец или дело в чем-то другом?

Но только после ужина он проигнорировал баронессу и, приблизившись ко мне, подцепил мой подбородок. Присел на край стола, не больно, но ощутимо впиваясь выпущенными черными когтями в нежную кожу.

— Я приду сегодня. Подготовься.

— Я глубоко беременна, — по слогам процедила я.

— Я не буду брать тебя, — тот склонился к моему лицу. Я плотно сжала губы. Никогда не думала, что скажу спасибо баронессе, но именно это и рвалось из моих уст.

— Эдмунд, любимый. Пойдем. Тебе надо отдохнуть и расслабиться, — она приблизилась к нам. Положила руку на его плечо, слегка отодвигая от меня. Злой взгляд баронессы, брошенный на меня, должен был убить на месте.

— Проваливай, Лауренсия, — прорычал Эдмунд и, сжав свободной рукой ее руку, отбросил от себя так, что сама баронесса попятилась. В ее глазах полыхнул страх. В моих же — ненависть к этим тварям.

— Родверг сказал осталось не больше двух недель до родов, — многообещающе протянул оборотень. Меня снова передернуло. Я рванула подбородок из его когтей.

— Именно так.

Эдмунд многообещающе облизнулся, очертив мои большие груди. А я не понимала его. Планы на мою смерть отменяются? Баронесса теперь в опале?

— Эдмунд, — протянула баронесса, которая сегодня впервые на моих глазах была неугодна оборотню.

— Я сказал тебе проваливать, — по слогам процедил Эдмунд, а потом встав со стола и оставляя жалящий противный поцелуй на моей шее, в одно слитное хищное движение приблизился к Лауренсии, сжал той локоть и выволок из столовой.

Я переводила дыхание. Начала судорожно оттирать прикосновения этого мерзавца. Я натерла шею до красна, задыхаясь от презрения. А потом встала и, не разбирая дороги, поспешила в комнату. Я хотела принять ванну и оттереть прикосновения этого подлеца.

Я выбежала из гостиной и услышала, как что-то упало в кабинете, находящимся не так далеко. Вскрик баронессы и еще один шум от чего-то разбившегося. Слуги снующие в холле и те, что поспешили убирать посуду после ужина, замерли. Я же, не страдая излишним альтруизмом, отмерла первая и поспешила подняться наверх. Я закрылась в комнате. Тут ничего не было слышно и о припадке бешенства Эдмунда ничего не напоминало.

«Что это было?» — набатом билось в голове. Впервые видела, чтобы тот так грубо поступал с любовницей. И это пугало, хотя не больше, чем его резкая смена отношения ко мне.

А вечером случилось то, что напугало меня. Родверг не пришел, чтобы напитать меня перед сном и это могло значить только одно…Эдмунд