Глава 3. Погружение

«Ну, не станет же она меня давить, — успеваю я подумать, слетая с капота и слышу, как взрывается рыком двигатель ее «порше», — станет!». Я перекатываюсь кубарем в сторону. Лиза даже глазом не моргнула, и я не мог поверить, что это Лиза, что это моя нежная, такая ранимая хрупкая кроткая девочка. Этого просто не может быть, там за рулем точно не она, там какая-то бешеная самка богомола, не меньше.

Ко мне подлетает начбез и помогает подняться:

— Владислав Александрович, вы как?

— Да так, будто меня только что чуть машиной не переехали.

Башка трещит, будто в нее насыпали битого стекла. Не могу понять от похмелья или от того, что приложился головой, когда скатился с капота.

— Помощь нужна?

— Спасибо, Сергеич, я в норме.

Тот с сомнением качает головой. Действительно, какая уж тут норма.

Кое-как будто подстреленный, я добираюсь до своего кабинета и без сил бухаюсь на кресло.

В голове полный бардак. Я понимаю, что это катастрофа, но еще не осознаю ее масштабов. «Как я мог так облажаться? Это же надо было притащить Линду в переговорку. Под камеры! Когда дом полон гостей! В день рождения жены!», — каждый этот довод словно очередной осиновый кол, вбитый в сердце.

Я ни хрена толком не помню. Только когда увидел запись с камер, в голове как-то прояснилась вчерашняя картина, но какая шлея попала мне под хвост, что я учудил подобное, сообразить так и не мог.

«Твою мать! Что же мне теперь делать?», — на это заданный самому себе вопрос я ответить сейчас оказался не в состоянии.

Но вдруг меня окатило ужасом: я вдруг ясно осознал, моя хрупкая Лиза это видела. Стояла и видела, как я… Я схватился за грудь. Как она это переживет? Ее злость меня в какой-то мере успокаивала. Потому что если бы она плакала, если бы смотрела на меня своими распахнутыми нежными глазами, полными слез и боли, я бы не знаю, что сделал. Но Лиза злится, это не похоже на мою девочку и это придает ей силу. Пусть я эгоист, но мне спокойнее.

Здравый смысл подсказывал, что нужно подождать, когда буря хоть немного уляжется. Да и мне нужно прийти в себя. На столе стоит непочатая бутылка коньяка. «Клин клином», — решаю я и плескаю себе коньяка. Это будет первый раз в жизни, когда я похмеляюсь. Никогда себе этого не позволял, зная, что ничего хуже быть не может, чем похмелиться на другой бок.

Смотрю на свет через бокал и опрокидываю в себя. Уже через минуть пять становится легче, мысли проясняются и вместе с этим из памяти всплывает картинка: съемная убитая квартира с бабушкиной мебелью, скрипучий диван, липкий от накопившейся усталости линолеум, постеленный поверх пропахнувшего старостью и какими-то лекарствами деревянного пола. Я стою в дверях и смотрю как Лиза на четвереньках пытается отмыть этот проклятый линолеум. Я погружаюсь в воспоминание будто меня туда затягивает трясина, та самая трясина из которой я едва вылез и вытащил нас с Лизой.

Пять лет назад

— Привет, — я закрываю за собой дверь.

— Ой! — вздрагивает Лиза, — не слышала, как ты вошел. Привет.

Лиза выжимает тряпку в ведро и продолжает оттирать пол. Она милая — у нее голубенький короткий халатик, золотистые волосы собраны наверх, она даже дома старается выглядеть красиво. И меня это каждый раз приятно поражает — н дает привыкнуть к ней. Только вот Лиза красивая, а обстановка, в которой мы живем — ей ни капли не подходит. Вот и сейчас, моет старый линолеум.

— Да ему уже ничего не поможет, — говорю я ей.

— Надо отмыть, мне ходить по нему противно.

— Ходи в тапочках, как я.

— Ненавижу ходить в тапочках, ты же знаешь.

Я знаю, тапочки она считает не подходящей для себя вещью. Я все знаю, моя девочка. Знаю, что и у меня уже нет никаких сил жить здесь, но денег не хватает не только на то, чтобы снять что-то получше, их вообще ни на что не хватает. И это изматывает больше всего. Хоть в петлю лезь от отчаянья. Был бы один, наверняка не так бы меня эта неустроенность заботила. Но Лиза! Я смотреть не могу на то, как она пытается хоть как-то устроить наш быт, привнести хоть какой-то уют.

— Есть будешь? — спрашивает Лиза и идет с ведром в ванную.

Я слышу, как она выливает воду и моет руки.

Иногда, я задаюсь вопросом, почему этот чудесный человек все еще со мной рядом. Она заслуживает намного больше, чем эта облезлая съемная квартира, постоянная нехватка денег и муж, который вроде бы весь в науке, что само по себе должно обеспечить достаток, не может ничего толком не заработать.

Неужели держится на одной вере в меня? Неужели настолько любит? Но, чтобы держаться на вере, нужны хоть какие-то подтверждения состоятельности время от времени. Как это, например, у моего друга Макса Рихтера с его женой Лорой. Может, Лиза, считает, если мы с ним друзья, если вместе работаем над некоторыми проектами, если оба мы математики, тогда и у меня все получится. Получается же у Макса.

— У тебя все получится, Влад, — шепчет мне в минуты отчаяния Лиза, смотрит на меня голубыми глазами, полными восхищения, и я снова верю в себя. Обнимаю ее, целую в маленькое ушко и говорю:

— Потому что ты со мной, моя принцесса.

Так было пять лет назад. Какого же черта я так облажался?

Мы выживали в той гребаной нищенской квартирке. А я работал над одним проектом и помощи ни от кого не ждал, хоть в минуты отчаяния я готов был отбросить гордость и обратиться к Максу Рихтеру.

Макс Рихтер — гений. Без преувеличения — великолепный разум. Он может обеспечить Лоре достойное существование одними своими научными публикациями, да еще и постоянные победы во всех крупных шахматных турнирах с их приличными призовыми чего стоят.

А мне до гения далеко, да и плевать мне было на гениальность. Я хотел денег. Я хотел отвоевать свой кусок жизни. Для себя и моей Лизы.

И возможность этого я видел в одном сложном проекте. Но если у меня все получится — это будет настоящий успех. Все тогда изменится в нашей с Лизой жизни. Моя система криптографической защиты для закрытых линий связи может как принести мне баснословные барыши, так и погубить меня окончательно.

Этот проект — был инновацией, он мог бы стать прорывом на рынке. Но, когда что-то настолько новое, есть риск, что проект потерпит неудачу. Если удастся продать технологию, то она потянет за собой создание сложнейшей инфраструктуры, которая на длинной дистанции принесет денег еще больше, чем сама технология. Но пока все это только мечты. Которые день ото дня кажутся мне все более недостижимыми.

И пока я решал свою задачу, пока бился над этой идей, Лиза была рядом и убеждала меня не бросать. Она всегда вникала в детали дела, хмурилась, черкала на бумажке что-то и старалась понять меня. Ясно было, что ничего ей непонятно, но меня так грело, что ей было не все равно, что она так старательно пытается хоть как-то вникнуть. Я бросал объяснения, хватал ее и тащил в спальню.

Лиза ставит на стол сковородку с жареной картошкой, садится и смотрит на меня такими глазами, будто я всего уже добился. Я не знаю, где я бы был, если бы не моя прекрасная жена. Спился бы уже давно и сдох под забором, как и полагается вечному неудачнику.

Сегодня, наконец, я решил проблему, которая не давала мне закончить начатое. Защиты была готова. Но вместо эйфории вместо того, чтобы закричать — эврика! Я погрузился в еще большее отчаянье. Пока шла работа, была какая-то цель и мне виделось, что как только я закончу, сразу моя жизнь изменится. Но ничего не произошло. Да и что могло произойти оттого, что решено уравнение? Теперь предстояло реализовать решение на практике, а я понятия не имел, что предпринять.

— Как успехи? — спросила Лиза, наливая в кружку чай.

— Я сделал это, — ответил я без какого-либо энтузиазма.

— Решил?! — вскрикнула Лиза.

— Решил.

Она вскочила со стула, чуть не опрокинув на себя кружку и, словно ребенок, захлопала в ладоши.

— Так чего ты мрачный такой? Ты же так мечтал об этом!

Как ей сказать, что мечтал я о другом? Что мечтал и мечтаю я по-прежнему о том, что мне не нужно больше заниматься наукой и считать копейки, что мечтал я о том, что дело всей жизни сразу осыпет меня всеми благами мира, а я до сих пор сижу на этой убогой кухне и ем эту опостылевшую жареную картошку.

Но Лизу не остановить. Она рада так, будто все уже случилось. Будто я уже вытащил нас из прозябания. И это ее настроение понемногу передается и мне. И вот я уже смотрю, как она прыгает, пританцовывает, и сам понемногу начинаю верить.

— Влад, это же только начало, но ты уже сделал самое важное, вот увидишь у тебя все и дальше получится, я это точно знаю.

Она садится ко мне на колени и целует в щеку.

— Если и получится так только благодаря тебе, моя хорошая, — шепчу я ей на ухо.

И я нисколько не лукавлю. Все всегда благодаря ей. Ее вере в меня, ее поддержке, ее любви, ее свету, который светил мне даже когда казалось — никакого больше света в этой черной вселенной не осталось.

— Знаешь, я иногда думаю, может мне лучше открыть палатку и шаурму продавать? Это точно быстро окупиться и принесет хоть какие-то деньги? Может, я не тем занимаюсь?

— С ума сошел, Влад? Ну, какая шаурма? Ты же математик, — Лиза смотрит на меня своими голубыми глазами, и я в этих глазах я вижу, что она не допускает даже возможности моего поражения.

— Это Макс Рихтер — настоящий математик, а я так, по сравнению с ним как школьник по сравнению с профессором.

— Макс — гений, Влад. А гений — это немного другое. Ему не нужно прилагать усилий, а тебе приходится биться, от того и достижения твои будут иметь куда большую ценность. Не сравнивай себя ни с кем. У тебя свой путь, и я знаю точно, что твой путь будет блестящим. Хотя я этого и боюсь немного.

— Почему боишься? Чего именно ты боишься, Лиза?

— Как говорится, жена познается в бедности, а муж в богатстве. И когда вокруг тебя все засияет и заблестит, когда ты сможешь позволить себе все что захочешь, когда любая женщина будет готова исполнить любое твое желание, кем для тебя останусь я?

— Лиз, ну, чего ты несешь? Если я чего-то и хочу добиться, так только ради тебя. Нет и не будет у меня никого кроме тебя. Ничто не имеет смысла без тебя. И никто, и никогда не сравнится с тобой. Я люблю тебя, Лиз.

— Навсегда любишь? — спросила она и в глазах ее блеснуло лукавство напополам с затаенной тревогой.

— Навсегда.

Она боялась моего успеха, моего богатства, и ее страхи сбылись.