Глава 10

Там, где днём звучал детский смех и звон колокольчиков, теперь царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом кисти по бумаге. Школа была тиха. Гулкая и тёплая, она будто затаила дыхание.

Я сидела на полу, окружённая банками с гуашью, и увлеченно рисовала, не замечая ничего вокруг.

Не заметила я и тихий щелчок открываемой двери. Очнулась только когда раздалось многозначительное покашливание.

Я почувствовала, что он стоит за моей спиной. Его присутствие наполняло комнату сильнее запаха краски.

С расстёгнутым воротником, с лёгкой тенью усталости на лице, Руслан смотрел на меня и улыбался. Глаза его светились.

Я вздрогнула, быстро поднялась на ноги, стараясь спрятать за спиной свежую работу, будто на ней было что-то постыдное.

— Извините, не хотел вас напугать, — с улыбкой произнес Руслан. — И прерывать вас тоже не хотел.

— Что вы здесь делаете? — выдохнула я. На мне были старые джинсы, растянутая рубашка, волосы собраны кое-как в небрежный пучок.

— У меня тот же вопрос.

Я выпрямилась, торопливо одернула рубашку и попробовала пригладить волосы, хотя смысла в этом уже не было. Мне стало неудобно за весь тот беспорядок, свидетелем которого он стал.

— Я проезжал мимо, увидел, что в школе горит свет. Не мог не выяснить что же здесь творится по ночам…

Руслан немного помолчал и потом добавил:

— Я почему-то так и подумал, что это вы.

— И решили проверить?

— И не пожалел.

Я почувствовала, как щеки вспыхнули.

— Так почему вы рисуете здесь?

— Больше негде, — я пожала плечами. — У подруги дома ребенок, и я не хочу их стеснять. Запах краски, свет, шум… Да и квартира у них небольшая.

— У меня большой дом, — вдруг сказал Руслан. — И очень пустой…

— Что, простите?

— Я к тому, что если бы вы захотели рисовать где-то, где много света и тишина, у меня есть одно местечко на примете.

Он замолчал, сделал шаг ближе. Я почувствовала, как внутри меня всё стало лёгким, почти невесомым, и одновременно болезненно живым.

— Разрешите посмотреть?

Я заколебалась. Эти рисунки были как дневник — слишком личные. Щеки вспыхнули, как в юности, когда я впервые показывала наброски из студенческой папки.

Но всё же кивнула и сделала шаг в сторону, открывая Руслану обзор на мольберт.

Он подошёл медленно, будто вступал в чужой мир и боялся спугнуть его тишину. Остановился, склонился чуть ближе, но не касался рисунка — только смотрел. Долго, внимательно.

Затаив дыхание, я ждала его вердикта. Почему-то он был очень важен для меня.

— У вас интересная рука, — сказал наконец Руслан. Его голос изменился — стал ниже, сосредоточеннее. — Линия не просто техническая, она живая. Как пульс или нерв.

Я смутилась, попыталась что-то сказать, но он поднял ладонь, прося не перебивать.

— Здесь, — он провёл пальцем в воздухе над углом листа, — осталось слишком много воздуха. Но это работает. Потому что зритель тянется к центру. К свету. Он не белый — он тёплый, как будто светит изнутри. Это редкость. Очень живая экспрессия.

Он замолчал, словно примеряя что-то внутри себя. А потом тихо добавил:

— Такие вещи не прячут. Их надо демонстрировать миру.

Я смотрела на него, не веря, что это говорит человек, который, казалось, живёт в мире сделок и контрактов.

— Вы рассуждаете как заядлый коллекционер и знаток искусства, — я усмехнулась, но в груди разлилось приятное тепло.

— Так и есть, — заявил Руслан. — Я коллекционирую живопись.

— А я думала, вы бездушный банкир…

— Рад, что мне удалось вас удивить. Вы вот меня часто удивляете. С самой первой встречи.

После короткой пикировки, мы замолчали. Я стояла, уставившись в пол, потому что вряд ли смогла бы сейчас выдержать его взгляд. Меня охватило странное чувство — будто он не просто увидел рисунок. Он увидел меня. Когда я уже и не надеялась, что кто-то сможет увидеть.

— Я хочу её купить, — сказал вдруг Руслан. — Теперь я точно знаю, чего не хватает в моем кабинете.

Эти слова мгновенно скинули меня с неба на землю. Снова речь зашла о деньгах. Он думает, что может купить все, что захочет, присвоить, оставить себе.

Но мой внутренний мир, моя боль, которую я выплеснула в рисунок, не продается.

— Она… не закончена, — пробормотала я.

— А кто сказал, что законченное лучше живого?

— Нет, — покачала я головой. — Это... не для продажи. Это для меня. Вместо психотерапии…

Руслан снова внимательно на меня посмотрел. И в его взгляде было нечто такое, от чего мне сразу захотелось снова взять кисть и нарисовать его. Или нас...

— А что насчет этой? — он поднял с пола листок. Абстрактные линии, яркие мазки, что-то импульсивное, неровное, тревожное. Потом другой: силуэт женщины, закрывшей лицо руками, но сквозь пальцы пробиваются лучи.

— Это красиво, — сказал он тихо. — Очень живо. Глубоко.

— Я только начала снова, — пробормотала Лиза. — Не рисовала много лет...

— Вы знаете… В моем доме поместилась бы целая галерея ваших картин.

Я нервно улыбнулась — он уже второй раз упоминает свой огромный пустой дом. Мне хочется сказать, что я его понимаю — сама много лет просидела в подобном доме, как птица в клетке, умирая от тишины в нем и от одиночества, но слова не шли с языка.

— Простите, но я не продам.

Он кивнул. А потом наклонился чуть ближе.

— Тогда можно я хотя бы иногда буду приходить и смотреть, как вы рисуете?

Я не успела ответить, потому что Руслан вдруг потянулся к моему лицу.

— Ты вся в краске, — прошептал он, едва касаясь пальцами локона, выбившегося из пучка. — Даже на носу.

Я провела ладонью по лицу, но только размазала ещё сильнее.

— Ты такая красивая, когда рисуешь, — тихо сказал он. — В тебе столько силы... страсти...

Почему я пропустила тот момент, когда мы внезапно перешли на «ты»?

— Я вся лохматая и с пятном на щеке, — возразила я.

— В этом и красота.

Он подошёл ближе. Я чувствовала, как возле нас меняется воздух. Становится плотнее, тяжелее. Мне становится трудно дышать.

Как будто всё в мире остановилось — и остались только мы. Его дыхание, мои сбившиеся мысли.

— Руслан... — попыталась я что-то сказать, но тут он взял мои пальцы в свои. Его ладонь была горячей, сильной. Моя — холодная, нервная. Стало страшно. Слишком близко. Слишком хорошо.

Я хотела отойти. Сказать, что уже поздно. Что мне пора домой. Что это неправильно. Что это не должно происходить в школе.

Но не могла издать ни звука.

Потому что он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел.

И тут стало ясно, что наш первый поцелуй не был случайным. Он рождался долго, мучительно — с каждой нашей безумной встречей, с каждой украдкой брошенной улыбкой, с каждым язвительным словом, с каждым взглядом в коридоре.

И сейчас он поцеловал меня снова. Сначала только уголки губ. Как будто проверял — можно ли.

Потом глубже. Проникая языком в мои приотворенные губы.

Мир исчез. Всё растворилось и стало неважным. Плевать на то, что мы в школьном кабинете, что вокруг краска и холсты. Плевать на то, что завтра мы, возможно, оба пожалеем о сделанном. И меня уже не так волнует тот факт, что у меня не было мужчин, кроме Вадима — значит сейчас мне предстоит перешагнуть через серьезный барьер. Никто чужой не касался меня в течении многих лет.

Но разве я могу назвать чужим Руслана?

Он прижал меня к себе, наплевав на то, что вся моя одежда в краске. Плюс еще один испорченный костюм в его гардеробе.

Провёл пальцами по моему лицу, по ключице, вдоль шеи. Я дрожала от каждого касания, будто это действительно мой самый первый раз.

Руслан опустил меня на ватман, расстеленный на полу. Бумага хрустнула, пару баночек с краской упали и растеклись яркими пятнами. Мы оба испачкались в липкой гуаши.

Его руки касались меня бережно, словно боялись сломать. Прелюдия была восхитительно долгой.

Потом Руслан лег сверху на меня.

Он не спешил. Казалось, он хочет выучить наизусть каждую клеточку моего тела, каждый звук, который я издаю, каждый тихий стон. Я впивалась в него пальцами, губами, душой. Всё, что во мне было заковано годами — вдруг распахнулось.

Последние несколько лет занятия любовью превратились для меня в стерильные мероприятия по производству потомства. Обязательные тесты на овуляцию, несколько раз в месяц УЗИ, строгий календарик с днями, когда необходимо совершить акт, специальные гели и крема, таблетки под каждый день цикла. Все это убивало нашу с Вадимом любовь еще до того, как ее добила измена.

То, что происходило сейчас, было чем-то совершенно иным. Я не хотела ничего иного, кроме как чувствовать Руслана в себе. Отдаться ему, сделать так, чтобы он получил удовольствие. Голова была абсолютно пустая, тело невесомым. Была только одна цель — удовлетворить страстное, дикое, неконтролируемое животное желание. Чужое и свое.

Мы были просто мужчиной и женщиной, измазанные краской на полу школьного кабинета.