Глава 20

Глава 20

Виктория

Я сижу в кабинете профессора Кузнецовой и смотрю на результаты анализов. Шесть месяцев после трансплантации. Полгода ожидания, страха, надежды.

На мониторе светятся цифры. Все – в норме. Лейкоциты, эритроциты, тромбоциты. Никаких бластов. Костный мозг работает идеально. Здоровая кровь Дениса течёт по венам Даши.

Рядом Денис. Сжимает мою руку так сильно, что больно. Я не отдёргиваю. Нам обоим нужна эта опора.

Даша сидит на стуле, болтает ногами. На голове яркая бандана с единорогами – волосы отрастают, но пока короткие, она стесняется. Хотя они густые, блестящие. Красивые. Она красивая. Живая.

Кузнецова поворачивается к нам. На лице улыбка – редкая для неё, настоящая.

– Итак, – говорит она, – результаты превосходные. Трансплантат прижился идеально. Никаких признаков отторжения. Никаких бластов в крови. Полная ремиссия.

Я задерживаю дыхание. Жду. Всегда есть "но".

– Прогноз? – спрашиваю. Врач во мне требует цифр.

– Прогноз отличный, – Кузнецова смотрит на Дашу, потом на нас. – При такой ремиссии и идеальном приживлении вероятность рецидива – около пяти процентов. Это значит, девяносто пять процентов вероятности, что болезнь не вернётся никогда.

Мир останавливается. Девяносто пять процентов. Почти стопроцентная гарантия.

– Она победила, – шепчу.

– Да, – Кузнецова кивает. – Дарья победила. Она здорова.

Что-то рвётся во мне. Что-то, что держало меня в напряжении полгода. Год. С момента диагноза. Слёзы льются сами – горячие, мокрые, неконтролируемые.

Я обнимаю Дашу. Крепко. Так крепко, что она пищит:

– Мам, ты меня душишь!

Но я не могу отпустить. Держу её, плачу в её волосы, целую лысую голову под банданой.

– Ты победила, солнце. Ты победила.

Денис обнимает нас обеих. Его плечи трясутся. Он тоже плачет. Мы все трое – куча тел в кабинете врача, рыдающая от счастья.

– Вы оба ревёте, – смеётся Даша, – а я героиня! Надо радоваться!

Я отстраняюсь, смотрю на неё. На смеющееся лицо, розовые щёки, живые глаза. Моя дочь. Живая. Здоровая. Победившая смерть.

– Радуемся, – говорю сквозь слёзы. – Просто от радости плачем.

Кузнецова протягивает салфетки. Мы вытираем лица. Даша смеётся, Денис улыбается сквозь слёзы. Я не могу остановиться – плачу и плачу, в первый раз за год – от счастья.

– Что дальше? – спрашивает Денис, когда мы успокаиваемся.

– Дальше – наблюдение, – Кузнецова открывает календарь. – Анализы раз в три месяца первый год. Потом раз в полгода. Через пять лет, если всё чисто, считается полностью здоровой. Но статистически она уже победила.

– А жизнь? – спрашиваю я. – Школа, спорт, друзья?

– Всё можно. Постепенно. Сейчас иммунитет ещё не идеален – избегайте больших скоплений людей, ОРВИ опасны. Но к осени, если анализы хорошие, может вернуться в школу. Спорт – через год. Обычная жизнь, Виктория Сергеевна. Обычная, здоровая жизнь.

Обычная жизнь. Я забыла, что это такое.

Мы выходим из кабинета. Идём по коридору больницы – в последний раз. Больше сюда не нужно. Только на анализы раз в три месяца.

– Мам, пап, – Даша останавливается посередине коридора, – можно я позвоню Вике? Расскажу, что победила!

– Конечно, солнце.

Она достаёт телефон, отбегает в сторону. Мы с Денисом стоим. Молчим. Между нами метр расстояния. Как всегда.

– Вика, – говорит он тихо, – нам нужно поговорить.

Я знаю. Конечно знаю. Полгода мы живём в одной квартире. Спим в разных комнатах. Завтракаем вместе. Улыбаемся Даше. Играем семью.

Причина была – Дашино лечение. Теперь лечение кончилось. Причины нет.

– Знаю, – говорю я. – Но не сейчас. Давай сегодня просто радоваться. Завтра поговорим.

Денис кивает. Смотрит на Дашу, болтающую по телефону, смеющуюся, живую.

– Завтра, – соглашается он.

***

Вечер. Мы дома. Заказали пиццу – Даша выбрала с ананасами, её любимую. Смотрим мультик по телевизору. Сидим на диване – Даша между нами, я справа, Денис слева.

Как раньше. Только не как раньше. Раньше мы сидели близко, касались, обнимались. Сейчас – каждый в своём углу дивана.

Даша засыпает посередине фильма. Голова клонится на подушку. Я укрываю её пледом. Она сопит тихо, ровно. Здоровое дыхание.

– Отнесу в кровать, – шепчет Денис.

Поднимает Дашу на руки. Она даже не просыпается – доверчиво обнимает его за шею. Он несёт её в детскую. Я иду следом. Укладываем, укрываем. Целую в лоб. Денис тоже.

Выходим из детской. Стоим в коридоре. Тишина.

– Кофе? – предлагаю я.

– Давай.

Идём на кухню. Включаю чайник. Достаю растворимый кофе – тот самый, что пили в больничных коридорах. Он остался. Привычка.

Наливаю в чашки. Садимся за стол. Напротив друг друга. Между нами полтора метра и год ада.

– Итак, – начинаю я, – Даша здорова. Лечение окончено. Причина откладывать развод исчезла.

Денис кивает. Смотрит в чашку.

– Да. Мы договаривались на год. Год прошёл.

– Я могу связаться с адвокатом. Возобновить дело. Через два месяца будем свободны.

– Хорошо.

Тишина. Мы пьём кофе. Горький, остывший, отвратительный.

– Виктория, – голос Дениса, – я хочу спросить... ты всё ещё хочешь развода?

Я поднимаю глаза. Смотрю на него. На этого человека, которого любила, ненавидела, жила рядом год, играя чужие роли.

Хочу ли развода?

Месяц назад ответ был однозначный – да. Он предал, изменил, разрушил доверие. Прощения нет.

Но что-то изменилось. Год в окопе, плечом к плечу. Борьба за дочь. Ночи в больничных коридорах. Слёзы, страхи, надежды. Мы снова стали командой. Не мужем и женой – партнёрами. Но командой.

– Не знаю, – говорю честно.

Денис вздрагивает:

– Не знаешь?

– Не знаю. Месяц назад знала. Хотела развода, свободы, новой жизни. Сейчас... сейчас я не знаю, чего хочу.

Он ставит чашку. Смотрит на меня:

– Я тоже не знаю.

Признание неожиданное. Честное.

– Я думал, – продолжает он, – что когда Даша выздоровеет, всё станет ясно. Либо вернёмся друг к другу, либо разойдёмся. Чётко. Понятно. А оказалось... ничего не ясно.

– Мы изменились, – говорю я. – За этот год. Оба.

– Да. Ты стала... мягче. Человечнее. Я видел тебя настоящую. Не заведующую отделением. Не машину. Мать, которая плачет над дочерью. Женщину, которая боится. Живого человека.

Слова тёплые. Странно тёплые.

– А ты стал ответственнее, – говорю я. – Я видела тебя отцом. Который отдаёт костный мозг. Который сидит сутками в больнице. Который не убегает, когда трудно. Ты вырос.

Денис усмехается:

– В тридцать восемь лет пора бы.

Я улыбаюсь. Первая искренняя улыбка за долгое время.

– Но измена, – говорю серьёзно, – она никуда не делась. Ты предал меня. Год лгал. Тратил мои деньги на любовницу. Это факт.

– Факт, – соглашается Денис. – И я не прошу забыть. Не прошу простить немедленно. Но прошу... шанс. Попробовать заново. Не вернуться в прошлое – оно мертво. Построить новое. Другое. Честное.

Я молчу. Думаю. Год назад на такое предложение я бы ответила: "Нет. Никогда". Гордость, обида, ненависть не позволили бы.

Сейчас гордость стёрлась. Обида притупилась. Ненависть... ненависти нет. Есть усталость. Пустота. И странное желание – не остаться одной.

– Мне нужно время, – говорю я. – Подумать. Понять, чего я хочу. Не ради Даши. Ради себя.

Денис кивает:

– Договорились. Будем продолжать жить вместе? Или мне съехать?

Мы допиваем кофе. Встаём. Я иду в спальню. Он в кабинет.

Я больше не буду работать двадцать часов в сутки. Болезнь дочери научила – работа не главное.

Ложусь в кровать. Смотрю в потолок. Думаю.

Люблю ли я Дениса? Не знаю. Год назад любила. Потом возненавидела. Потом... притерпелась. Мы стали сослуживцами в борьбе за Дашу. Где в этом любовь?

Может, любовь и не нужна? Может, достаточно уважения, партнёрства, общей истории? Пятнадцать лет брака, дочь, пережитый ад – это же связь. Крепче, чем страсть.

Или это я себя обманываю? Боюсь остаться одна? В тридцать восемь лет, с дочерью, с работой, которая больше не заполняет пустоту?

Не знаю. Честно не знаю.