Глава 3

Глава 3

Виктория

Я просыпаюсь от запаха кофе. Денис уже встал – слышу, как он возится на кухне. Цифры на будильнике показывают шесть утра. Он встаёт раньше обычного. Почему?

Встаю. Иду в душ. Горячая вода смывает усталость, но не смывает знание. Оно сидит в груди тяжёлым камнем. Инга Ковалёва. Миллион рублей. Год лжи.

Одеваюсь. У меня две операции сегодня. Но сначала разговор.

Выхожу на кухню. Денис стоит у окна с чашкой кофе. Костюм серый, галстук тёмно-синий.

– Доброе утро, – говорит он, не поворачиваясь.

Я молчу. Наливаю себе кофе. Руки дрожат, чашка стучит о блюдце. Денис оборачивается.

– Ты бледная. Плохо спала?

Интересно. Сочувствие от человека, который вчера ночью лежал рядом, а я считала деньги, потраченные на его любовницу.

– Нормально спала.

Он кивает. Пьёт кофе. Смотрит в окно. За окном октябрь, жёлтые листья, обычное утро. Для него – обычное. Для меня – последнее в пятнадцатилетнем браке.

– Денис.

– М?

– Кто такая Инга Ковалёва?

Он замирает. Чашка останавливается у рта. Я вижу, как меняется выражение его лица. Сначала растерянность. Потом понимание. Потом страх.

– Что?

– Я спрашиваю, кто такая Инга Ковалёва.

Он ставит чашку на стол. Медленно. Аккуратно. Выигрывает время.

– А... откуда ты знаешь это имя?

– Неважно откуда. Важно, кто она.

Денис проводит рукой по волосам. Жест знакомый – он так делает, когда нервничает. Раньше это вызывало у меня нежность. Сейчас – отвращение.

– Вика, я...

– Кто она, Денис?

– Коллега. По работе.

Ложь. Спокойная, уверенная ложь. Он мастер. Пятнадцать лет тренировок.

– Коллега.

– Да. Аналитик. Из нашего отдела.

– И ты переводишь ей деньги потому что...?

Лицо бледнеет. Он понял – я знаю. Всё знаю.

– Какие деньги?

Ещё одна ложь. Но уже не такая уверенная.

– Инга Ковалёва. Пятнадцать тысяч рублей. Позавчера. Инга Ковалёва. Двенадцать тысяч. Неделю назад. Инга Ковалёва. Восемьдесят тысяч. Три месяца назад.

Я перечисляю, а он молчит. Стоит и молчит.

– Всего за год – миллион сто тысяч рублей. На твою коллегу. Которая работает аналитиком.

Молчание.

– Денис. Что это?

Он садится на стул. Опускает голову. Долгая пауза. Я слышу, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как во дворе лает собака. Обычные звуки обычного утра, которое разрушает мою жизнь.

– Да, – говорит он наконец. – У меня роман.

Слова повисают в воздухе. Я знала. Целую ночь знала. Но услышать это вслух... Мир вздрагивает, как при землетрясении.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько времени?

– Год. Чуть больше года.

Год. Пока я делала операции, спасала жизни, приходила домой усталая и счастливая от хорошо сделанной работы, он жил двойной жизнью. Улыбался мне, спрашивал, как дела, занимался со мной любовью (хотя последние месяцы редко) – и всё это время думал о ней.

– Почему?

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В глазах не вина – усталость.

– Потому что ты меня забыла.

– Что?

– Ты меня забыла, Вика. Года три назад ты стала заведующей отделением и забыла, что у тебя есть муж. Есть дочь. Есть дом.

Голос спокойный, почти ровный. Он готовился к этому разговору. Репетировал.

– Я работаю! Я зарабатываю деньги, которые ты тратишь на любовниц!

– Ты работаешь двадцать четыре часа в сутки! – первый раз за разговор он повышает голос. – Ты приходишь домой в девять вечера. В десять. В одиннадцать. Ужинаешь молча. Идёшь спать. Утром встаёшь, завтракаешь молча и уезжаешь. Когда мы в последний раз разговаривали? Не о работе, не о Даше, не о покупках – о нас?

Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю: не помню.

– Когда мы в последний раз куда-то ходили вместе? В театр, в ресторан, просто гулять?

Не помню.

– Когда ты в последний раз спросила, как дела у меня на работе? Как я себя чувствую? О чём думаю?

Не помню. И это пугает больше, чем его измена.

– Ты живёшь в больнице, Вика. Даша тебя почти не видит – с ней больше времени проводит бабушка. Я устал быть третьим в списке твоих приоритетов. После работы и усталости.

Каждое слово как пощёчина. Потому что в каждом слове есть правда.

– И поэтому ты решил изменить мне?

– Поэтому я почувствовал себя одиноким. В собственном доме. С собственной женой.

– А она что? Твоя Инга? Она не одинокая?

Денис вздыхает.

– Она... другая. Моложе. Ей интересно со мной. Она слушает, когда я говорю. Смеётся над моими шутками. Не зевает, когда я рассказываю о работе.

– Она не устаёт после двенадцатичасовых операций!

– Она не считает работу важнее семьи.

Тишина. Мы стоим и смотрим друг на друга. Пятнадцать лет брака между нами. И пропасть.

– Ты её любишь?

Он не отвечает сразу. Думает. И это хуже любого ответа.

– Я... не знаю. Возможно.

Что-то во мне рвётся. Что-то глубокое, что держало меня вместе все эти годы. Сдерживало, контролировало, заставляло быть идеальной женой, идеальной матерью, идеальным хирургом. Рвётся с треском.

– ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ?! – я кричу. Впервые за годы. Может быть, за всю жизнь. – ТЫ ТРАТИШЬ НА НЕЁ МИЛЛИОН РУБЛЕЙ, ВРЁШЬ МНЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, ПРИВОДИШЬ ЕЁ В НАШ ДОМ, В НАШУ ПОСТЕЛЬ, И НЕ ЗНАЕШЬ, ЛЮБИШЬ ЛИ ЕЁ?!

Денис отшатывается. Никогда меня такой не видел.

– Вика...

– МОЛЧАТЬ! ПРОСТО МОЛЧИ!

Я дышу тяжело. В ушах шумит. Руки сжаты в кулаки.

– Ты привёл её сюда. В наш дом. В нашу спальню. Пока меня не было.

– Вика, я...

– НЕ СМЕЙ! Не смей ничего говорить! Ты привёл чужую женщину в кровать, где спит твоя дочь, когда болеет! Где мы с тобой...

Я не могу закончить. В горле встаёт ком.

– Это было один раз. Я не планировал. Она...

– Мне плевать! – голос срывается на крик. – Мне плевать на твои планы! На твои оправдания! На то, что я плохая жена и плохая мать!

– Я не говорил, что ты плохая...

– ГОВОРИЛ! – показываю на него пальцем. – Только что говорил! Что я забыла семью! Что живу в больнице! Что Даша меня не видит!

– Это правда.

Слова простые. Спокойные. И убийственные.

Я смотрю на него. На этого человека, с которым прожила пятнадцать лет. Родила ребёнка. Строила дом, планировала будущее, мечтала о старости вдвоём.

– Да, – говорю я тихо. – Возможно, это правда. Возможно, я действительно плохая жена. Но знаешь, что я точно знаю, Денис?

Он молчит.

– Ты точно плохой муж. Потому что хорошие мужья не изменяют. Они говорят. Требуют внимания. Бьют посуду. Устраивают скандалы. Но не изменяют.

– Я пытался говорить...

– Когда?!

– Много раз! Ты не слушала!

– Врёшь!

– Полгода назад. Я предложил съездить на дачу на выходных. Ты сказала: "У меня дежурство". Я предложил пойти в театр. Ты сказала: "Устала". Я хотел поговорить вечером на кухне. Ты зевала и говорила: "Давай завтра, я валюсь с ног".

Я помню. Помню каждый эпизод. И понимаю: он пытался. А я...

– Но это не оправдывает измену.

– Нет. Не оправдывает.

Мы стоим в тишине. За окном начинается обычный день. Люди идут на работу, дети в школу, мир продолжает жить. А у нас здесь, на кухне, умирает семья.

– Что теперь?

– Не знаю, – говорит Денис.

– Будешь с ней жить?

– Я...

– Отвечай.

– Я не знаю, Вика. Честно. Вчера вечером я думал, что знаю. А сейчас...

– Сейчас что?

– Сейчас я вижу тебя. Настоящую. Не уставшую, не рассеянную, не занятую. Впервые за годы вижу тебя.

Я смотрю на него. Ищу ложь, манипуляцию, попытку выкрутиться. Но вижу растерянность. Искреннюю, болезненную растерянность.

– Поздно, – говорю я.

– Вика...

– Поздно, Денис. Ты выбрал. Когда первый раз переводил ей деньги. Когда первый раз соврал мне о командировке. Когда привёл её в наш дом.

Я делаю шаг к нему. Мы стоим близко. Я вижу знакомые морщинки у глаз, шрам на подбородке от детской травмы, родинку на шее, которую целовала тысячи раз.

– Ты выбрал, – повторяю я.

И бью его по лицу.

Хлопок резкий, громкий. Денис качается, прикрывает щёку рукой. Смотрит на меня с удивлением.

Я никогда никого не била. Никогда. Даже в детстве. А сейчас ладонь горит, и я чувствую странное облегчение.

– Убирайся, – говорю я тихо.

– Вика, давай поговорим...

– Убирайся из дома. Сейчас.

– Куда мне идти?

– К ней. К своей Инге Ковалёвой. Может быть, она поймёт твою боль.

Денис стоит, держится за щёку. Потом медленно кивает.

– Хорошо. Я приду за вещами вечером.

– Даши дома не будет?

– Будет у мамы до семи.

– Тогда до семи. Потом не появляйся здесь без предупреждения.

Он идёт к выходу. Останавливается у двери.

– Вика, мне жаль.

– Мне тоже.

Дверь закрывается. Хлопок. Громко, окончательно.