Глава 32. ОН

Лифт едет очень медленно. Всего-то четвертый этаж, а ощущение, что он в небоскреб заползти пытается.

А я все понять не могу, на кой черт вообще мне сдался этот четвертый этаж? Зачем я повелся на провокацию Светы?

Двери лифта наконец открываются, и я шагаю наружу. Подхожу на пост дежурной медсестры:

— Подскажите, где…

— Тише, — шипит, поднимая глаза. Оценив меня с ног до головы, дружелюбно улыбается: — Тихий час ведь.

— Извините, не знал, — теперь шепчу. — Подскажите, где четыреста четвертая палата?

— О, вы к Валерочке?

Киваю, чтобы не вызвать лишних вопросов.

— Вам на право и почти до самого конца, — любезно инструктирует молодая женщина. — Только сейчас нельзя. Тихий час же, помните?

Я улыбаюсь ей своей самой обаятельнейшей улыбкой, и скольжу розовой купюрой по столу:

— Может можно исключение сделать? Я просто тороплюсь.

Воровато озираясь по сторонам прячет купюру. Вскакивает с места, снимает с крючка врачебный халат:

— Вот, с вашими плечами может тесновато будет, но у нас таких богатырей не водится, — едва ли не на силу стягивает с меня пальто, прячет его под грудой халатов. — Если кто спросит: вы новый доктор. И бахилы-бахилы же! — спохватывается. — Без них в педиатрическое отделение никак!

— Понял, — усмехаюсь и, напялив бахилы, наконец вхожу в коридор с палатами по обе стороны.

Тихо. Только где-то вдали слышится детское хныканье. Мои шаги раздражающе шелестят по мягкому покрытию.

Взгляд невольно цепляется за пестрые стены со сказочными мотивами. Что-то не то.

Это явно детское отделение. Стены эти, тихий час и… точно, медсестра сказала, что это отделение педиатрии. Света меня сюда послала, чтобы запутать? Зачем бы ей это? Да и эта милая взяточница на посту имя выдала — Валерочка. Они еще все так этого сосунка называют ласково, что меня переворачивает.

Но что бы ему делать в детском отделении? Может он врач?

Вспоминаются слова друга своего Валерки: «…или там никакой не мужик…». Не могла же Женя с несовершеннолетним связаться? Или…

Мозги под действием вчерашнего виски изрядно тормозят и будто блокируют самый очевидный ответ…

Замираю у двери почти в самом конце коридора. Четыреста четвертая.

Кладу руку на ручку. Слегка толкаю.

Хныканье становится громче.

А перед глазами предстает детская люлька в которой ковыряется младенец…

Сердце пропускает удары.

Я будто в замедленной съемке нерешительно шагаю вглубь палаты. Словно под гипнозом. На автопилоте. Пока мой заторможенный бухлом мозг пытается сложить два плюс два.

Подхожу к кроватке, и малыш сразу затихает, будто привлеченный моими появлением.

— Привет, — выдавливаю, чувствуя себя просто обязанным поздороваться с хмурым человечком. Услышав мой голос открывает рот, выдавливая подобие улыбки.

Непроизвольно тяну палец в малюсенькие ищущие ручки.

Совсем крошечный.

Я в младенцах разбираюсь плохо, но этому месяца три от роду, не больше. Три плюс девять… Это ровно год… Значит зачат еще прошлой весной… А мы разбежались летом…

Да нет-нет, не стала бы она от меня скрывать ТАКОЕ. Никогда. Нет. Она бы не поступила так со мной. Что ж я, чудовище какое-то?

Но эти крохотные черточки милого личика, так напоминающие Женины... Нет, это моя фантазия с похмелья! Не могла она!

Но тогда зачем я здесь? Не послала же меня Света в палату к чужому ребенку?

А еще мне совсем не хочется отнимать у этого пупса свой палец. И уходить не хочется. И если предположить, что ребенок на самом деле чужой, то желание взять его на руки кажется и вовсе абсурдным.

— Маленький, — хриплю я. — Ты чей? Неужели… мой?

Кроха снова улыбается. Будто в ответ на мой тупой вопрос. Хмурюсь, пытаясь сморгнуть пелену с глаз.

Как по заказу в голове все те ужасы, что еще час назад мне рассказал Валера:

«Семь-восемь лет и все. Анемия перерастает в лейкемию…»

— Нет-нет… Ты не мой. Это слишком. Даже для меня… — в груди болит, вынуждая сложиться пополам над люлькой.

Голос рычит от слез застрявших в горле:

— Не мой, — будто уговариваю себя. — Не мой…

Малыш больше не улыбается. Глядит на меня огромными карими глазищами, прямо как у Жени.

— Да не можешь ты быть моим! — громче, чем стоило бы теперь убеждаю его. Вытираю пальцами глаза от слез, тру переносицу: — Я слишком долго тебя ждал, чтобы вот так… Пожалуйста, не надо…

Вижу, как уголки маленьких губок опускаются вниз. Подбородочек начинает дрожать. Бля, только ни это…

— О, нет-нет, малыш, — бережно обнимаю кроху ладонями, поднимая на руки, пока он не расплакался. — Папочка не отказывается. Никогда… Никогда не откажется. Ты только живи, пожалуйста…

Прижимаю теплый комочек к своей груди. Шумно дышу. Руки дрожат. Целую пушистую макушку:

— Не плачь. Папочка теперь всегда рядом будет. Всегда с тобой.

Замечаю на люльке карточку с инфой. Читаю:

— Анемия Фанкони, — все-таки.

Так теперь хотя бы все совпало. Не соврала она мне. Просто видимо не учла, что этой заразой только дети болеют.

Продолжаю читать карточку. Фамилия:

— Весенняя, сука, — цежу сквозь зубы подтверждение тому, что я и так уже наконец понял: — В.Е.

В смысле «Е»? Она ему даже мое отчество не оставила?

— Блядь! — в бешенстве толкаю ногой люльку, и она с грохотом ударяется о стену. — Да как она посмела?!

Малыш хнычет.

— Прости. Прости меня. И за то, что рядом не был, когда ты во мне нуждался, — целую маленькие пальчики. — Теперь папочка все решит.

Из коридора доносится детский плач. И еще. И еще… Кажется это я причина этого хора. Надо срочно валить.

— Жень, у вас что-то упало? — в дверях появляется молодая женщина с орущим ребенком на руках. — Ой, здрасти. Вы новый доктор? Или нашего Андрюшу подменяете?

— Новый, — сухо отзываюсь.

— О, теть Вер, у вас тут уже обход пришел, а Жени нет, — обращается она к кому-то в коридоре.

— Да она внизу с врачом общается, — в палату входит женщина, на вид постарше моей матери. Женя о ней упоминала, я еще решил, что это ее новая свекровь. — Здравствуйте. А вы…

— Это наш новый доктор, — жеманничает соседка. — Ну раз Женя уже Андрюшу к рукам прибрала, значит этот красавчик мой будет.

— Андрюшу? — переспрашиваю.

— Ну так лечащий врач Валерочки, — уточняет женщина постарше.

— Ясно. Как вернется, передавайте ей привет от Германа Валерьевича, — шагаю в сторону двери, вынуждая женщин посторониться.

— А вы куда? — интересуется та, что тетя Вера. — Опять кровь из ребенка выкачивать. Сколько ж можно?

— Ну а как же без этого? — пространно отзываюсь, выхожу из палаты и, вытащив из брюк телефон набираю Валерке: — Короче пусть твой этот лечила, у которого ты про анемию узнавал найдет мне в кратчайшие сроки лучших врачей по этой болячке. Хоть из-под земли достать.

— Значит не мужик там у твоей бывшей? — проницательно спрашивает друг.

— Не мужик.

— Тебя можно поздравить?

— Рано еще. Сначала спасем. Плачу любые деньги. Две недели даю... Нет, неделю.

— Ну это ты загнул, братец. Такие вопросы скорости не любят. Толкового врача из-за границы придется выписывать. А это минимум месяц. Потом донора искать. А это может и годы занять. Так что не гони коней. Разберемся. Но не быстро.

Пытаюсь не орать от бессилия. Выхожу в холл, где до этого была дежурная медсестра, а ее очень кстати нет на посту.

Забираю с вешалки свое пальто и заворачиваю в него малыша. Он кряхтит недовольно.

— Поздравляю тебя, папаша, — усмехается в трубке Валерка.

— Спасибо, брат.