Глава 40

— Я тебя убью,— это первые слова, которые я слышу, придя в себя. Дед, постаревший вмиг, осунувшийся, сидит на дурацком стуле возле больничной кровати, совсем не похожий на себя. — Вот придешь в себя и убью. Сосунок, какого хрена…?— Дед, — с трудом проталкиваю сквозь сжавшиеся пересохшие связки. Из горла идет беззвучный свист. Грудь разрывается болью.— Молчи. Твою мать, Вова. Ты единственное, что у меня есть в этой чертовой жизни, ты слышишь? Когда погибла твоя мама, моя дочь, я думал рехнусь. Хотел сдохнуть, понимаешь? Выжил только благодаря тому, что у меня был ты. Понимаешь ты, щенок? Меня ты удержал на земле, сучонок. Я понял, что не все дела здесь закончил, твою мать. А ты упрямо стараешься сбежать. Балбес ты. Я до следующего ебелея не дотяну с такими твоими выкрутасами. А у меня еще есть незаконченное дельце. И у тебя, видать, тоже, раз ты все еще не бренчишь на мандалине в райских кущах. Да ведь внук?Да, он прав. Чертовски прав. У меня есть незакрытый гештальт. Красивый, льдистоглазый, такой гештальт с бантом на письке, которому я так и не отважился сказать о том, что люблю. До безумия. Что готов отдать все на свете, лишь бы… Я хочу просыпаться с ней каждое утро, дышать одним воздухом до конца своих дней. Я хочу ее всю, до крошки. Хочу, чтобы она была только моей. Навсегда. Да, ради этого я не сдох в той аварии. Только вот это невозможно. Или…?— Мне нужна Вера. Я должен идти, слышишь? — дергаюсь, пытаясь подняться. Шепчу, задыхаясь, только не от боли в переломанных ребрах, а от заливающего душу страха. Я ведь ее потерял. Она наверняка счастлива с мужем, спит с ним в одной постели, любит его. Она не моя… Черт, а виноват в этом я сам. Но раз уж кто-то оставил меня на этой планете, то я должен хотя бы сказать ей, что я с ума по ней схожу. Что я ее… Я люблю. Так сложно, мать его. Сложнее чем заключить миллиардную сделку. И я ее оттолкнул, предал.— Попа привести? Ты бредишь что ли? Хотя, конечно… После такого то. Мне бы тоже не мешало причаститься. Помолиться за твое здравие. И может в Тибет слетать к монахам. А что? Там благодать. Чаю попить высокогорного. Вот давай, на ноги вставай и поедем здоровье поправлять. У этих лысых «джекичанов» такая настойка на змеях, закачаешься. Просветлимся…— А Крис?— Эта сука меня не интересует. Баб ты выбирать не умеешь, внук. Вторая уже пытается тебя угробить, а ты с упорством осла…— Жива? — с трудом ворочаю языком. Дед молчит, играет желваками. Страшно. Я лишь раз видел его таким, очень давно, в детстве… В тот самый день, когда не стало моих родителей. Был маленький, но помню все. До мельчайших деталей.— Критическая. Но лучше бы ей было не выжить. Останется овощем. Тебя ремень безопасности спас, а эта дура…— А ребенок, дед? Его нет больше?— Ты не виноват. Спи, — приказ деда как нельзя кстати. Разговор высосал из меня все силы. Я не виноват, но чувство вины, которое я столько лет вытравливал из себя в кабинете психолога, рвет изнутри. Разъедает как кислота. Я виноват в том, что дал этой несчастной женщине ложные надежды. И в гибели малыша, который даже не увидел этот гребаный свет.— Ты не ответил, — хриплю, борясь с накатывающим медикаментозным дурманом.— Вот он тебе и расскажет,— кивает дед в сторону доктора, появившегося рядом с моим ложем. Странно, но я даже не заметил, когда он пришел.Врач осматривает меня слишком внимательно, долго светит в глаза фонариком, от чего в глазах появляются мерцающие пятна. Я не получил ответов на мои вопросы, и от того злюсь. Да что там, я в ярости. В ушах что-то свистит, так яростно, что кажется голова вот-вот лопнет.— Что с ребенком? — наконец прерываю я затянувшееся молчание. Нет, это не в ушах свистит, это где-то за дверью палаты надрывается… Чайник? — Женщина, с которой меня привезли. Она потеряла ребенка?— Владимир Семенович, в вашем положении не стоит…— Я задал вопрос, — рычу тоном, не терпящим возражений.— И жду на него ответа.— У вас очень сильный ангел хранитель. Родились даже не в рубашке, в скафандре. Если бы не пристегнулись…— Я спросил про беременность моей спутницы,— еще немного и я сойду с ума. И свист этот адский. Может я сдох и это такие изощренные пытки в преисподней? У деда звонит телефон и он испаряется. Надо же, не доживет он до ебилея. Он еще штук пять справит с такой-то прытью.— Она потеряла ребенка?— Не потеряла,— кривится доктор, поправляя на переносице очки в старческой оправе. Он еще молодой, но замученный и серьезный.— Нельзя потерять того, чего не было никогда. Женщина никогда не была беременна.— Что? — мне кажется, что на голову выливается тонна ледяной воды.— Вы ничего не путаете?Из горла рвется истерический смех. В плечо впивается раскаленная игла. Да, сейчас мне нужно вырубиться, чтобы не рехнуться от мыслей о том, что я лишился единственной женщины, ради которой стоило жить, из-за своей тупости. Свист в ушах кажется невыносимым.— Попробуйте мне помешать,— сердитое шипенье дикой писькобантой мне наверное снится. Точно, конечно же снится. Ведь она не может быть тут. Она сейчас в объятиях своего мужа, а я… Черт, я схожу с ума от ревности и боли. — И верните мой свисток, пока я не разозлилась. Это произвол, между прочим. Отойдите, ну.— Девушка вы… — дед гремит голосом, так, что кажется можно оглохнуть. Его сотрудники бегают в полуприседе по офису, когда мой дедуля так начинает разговаривать.— Это моя Вера,— хриплю, наслаждаясь замечательным сном. Ну что ж, хотя бы во сне я счастлив. Потому что …— Ты чертов придурок, Гродский, — тихий шепот, что — то огненно — горячее капает на мое лицо. Разве могут льдинки таять раскаленными каплями? Точно снится, но так хорошо. — Я так испугалась, до чертиков. Потому что я тебя…— Он не слышит вас, Вера.Слышу. Я все слышу. Прекрасный сон. Жаль, что сон.