Глава 40. Четыре месяца спустя

– Мам, скажи Аааа, – тянет Вера, тыча пальцем в книгу с разноцветными буквами и картинками. Я тяну, послушно, пытаясь выдавить из своих голосовых связок этот звук. С каждым днем получается все лучше. Остальные месяцы вспоминать не хочется. Месяц в коме, а затем в образе овоща, когда тебя моют, делают массаж, заставляют двигаться, а у тебя нет сил. Ни на что нет сил. Только желание жить, а не существовать. Но я не сдаюсь, у меня есть Вера, которая уже живет дома у своего отца. Матвей. Я не знаю, что с нами было бы, если бы не он. Только ему я обязана тем, что еще живу и дышу. Моя мама, как узнала обо всем, тоже слегла с инфарктом. Так что Матвею досталось по полной программе, а Любимов шутил, что клиника превратилась в обслуживание одной семьи: я, мама, Вера. Сейчас обе уже дома, мама пока живет у меня в квартире, чтобы быть ближе к нам, а вот Веру Матвей забрал. Да и как иначе, если больше девочку не с кем оставить? Месяц она лежала в клинике, потом месяц восстанавливалась дома под присмотром няни. И вот уже как неделю, Матвей привозит дочку ко мне после садика, когда у него дневная и вечерняя смена. Я натуральным образом восстаю из пепла. Сергей и профессор Виноградский говорили, что может быть потеря речи, частичная памяти, но это не сравнить с тем чувством, когда я пришла в сознание после комы. Все это время меня словно не существовало, я ничего не видела, не чувствовала. Ничего. Словно это время было вычеркнуто из моей жизни и забыто мной. Учиться заново говорить, есть, смеяться, плакать. Все это было настолько тяжело, что я уже готова была сдаться и не единожды, но мне не позволили. Вокруг меня были друзья, мама, Вера. Как я могла предать их надежду? Вначале дни летели со скоростью ветра. Я приходила в себя буквально на минуты, затем десятки минут, часы. Каждый раз смысл происходящего приходилось восстанавливать в памяти снова и снова. Узнавать близких заново, знакомиться с ними. И почти всегда рядом был Матвей. – Малышка, сожми мой палец, – ласково говорил он, наблюдая, как я тужусь, пытаясь просто двинуть рукой, – Отлично. Отлично?! Вот это вот мое мимолетное дерганье большим пальцем? Он издевается, что ли?! – Скажи, что ты меня любишь? – лукаво улыбается Матвей, а я медленно поворачиваю голову из стороны в сторону, – Ну скажи, это же правда! Пытаюсь высказать ему все, что не люблю, что видеть не могу. Соврать, да. Потому что любить его боюсь, боли боюсь. Но по сравнению с физической немощью и болью все это отходит на второй план. Каждый день он приходит, чтобы мучить меня. – Подними руку, сожми кулак, – приказывает он, – Пальцы на ноге на себя. Видишь, как они на твой нос смотрят, любопытные какие. Сержусь, бешусь, делаю, как он говорит. Закрываю глаза, откидывая голову на подушку без сил. – Не расслабляемся, еще, давай еще, Маш! Я знаю, что тебе лишь бы просто поваляться, – сердится Матвей, а у меня из-под закрытых глаз слезы текут горячей дорожкой, – Нет, ну нормально, а? Я тут с ней занимаюсь, а она плачет. Он возмущается, ругается, а я лежу и тихо плачу. – Ты когда заговоришь, можешь меня трехэтажным покрыть. Я выслушаю, обещаю. А сейчас давай, подними руку и согни правую ногу. Представь себе, Вера приедет сегодня из садика, а мы ей оба, ноги, руки вверху! Мне и смешно, и больно, но я делаю, как он говорит. Приподнимаю руку и ногу на пару сантиметров от кровати. – Я говорю, согни, Маш. Помнишь, как это делать? Напрягаю свой многострадальный мозг, силясь вспомнить простые движения, и мотаю расстроенно головой из стороны в сторону. – Вот так, берем и сгибаем, затем разгибаем… – терпеливо показывает на мне Матвей, а я снова плачу. Больно так, что искры из глаз сыпятся, – А сейчас мы пойдем купаться. – Нннн… – пытаюсь промычать я. Хотя бы эта буква мне удается с трудом. – Как это нет, Машунь? – удивляется Матвей, выковыривая меня из-под одеяла и подхватывая на руки, – Я уже и воду набрал, мы с Верой вчера новую пенку купили с запахом апельсина, тебе же нравится? Киваю, снова плачу, пока он раздевает меня и бережно опускает в воду. Блаженно закрываю глаза, растворяясь в этом ощущении. Запах апельсина, вода немного горячее, чем нужно, но мне нравится. Боль в мышцах уходит, остаются только ласковые движения мочалки по телу. Матвей сам моет меня, затем бережно перебирает волосы, наносит шампунь, смывает, потом бальзам. – Маш, мне кажется, нужно другой шампунь купить, – произносит Матвей, когда я почти засыпаю, убаюканная его заботой. Открываю лениво глаза, смотрю на него вопросительно. – Да я взял какую-то безумно дорогую серию в профессиональном магазине, а у тебя волосы странным образом начали темнеть, – тревожится Матвей, перебирая мои пряди. У него такой сосредоточенный вид, что мне невольно хочется коснуться его лица. Медленно поднимаю руку, едва дотягиваюсь до его подбородка. Тактильно чувствую короткую щетину, балдею от этого. – Вот смотри, что тут не так? – перед глазами появляется пузырек с шампунем. Навожу фокус на надпись, но не могу вспомнить буквы. Читать у меня пока тоже не получается, как и слова говорить, но картинка сама говорит о себе. На пузырьке изображена красивая брюнетка. Тычу пальцем в картинку, мычу. – Ну и что? – хмурится Матвей, вертит шампунь в руке, – Девушка, модель, да. – Нннн… – снова выдавливаю из себя. – Что нет, Маш? Не тот шампунь? Киваю. – А почему? Вот как объяснить ему? Особенно если говорить пока не получается. Снова указываю пальцем на его волосы темно-пшеничного цвета и на свои. – Шампунь для меня? – выдает Матвей, а я обреченно вздыхаю, – Аа… Оооо… – доходит до него, вчитывается в этикетку, – Еб… Да он красящий! Смеюсь беззвучно, таю от всего происходящего. Никогда не думала, что все закончится или начнется вот так. Даже представить не могла, что Матвей будет рядом со мной в такой ситуации. Я спокойна за Веру, за маму, за себя, когда он рядом. Кто бы мог подумать?! Вот и сейчас он врывается в палату с неизменным букетом в руках и целует нас с Верой. Меня в губы, дочку в носик. Смотрю на него, еле сдерживая нетерпение. Сегодня должны были вынести решение по моему делу. Кто виноват в том, что я попала в аварию, кто будет оплачивать мое лечение, почему вообще все это произошло вот так, внезапно. И мы уже знаем, кто виноват, и хотим знать, что теперь будет.