Глава 22

Глава 22

Люминесцентные лампы над головой жужжат назойливыми мухами. Моя жизнь решается прямо сейчас, а я могу думать только об этом навязчивом звуке.

— Элина Вячеславовна, вы понимаете серьезность ситуации?

Голос следователя, лишенный всяких человеческих интонаций, бьет по барабанным перепонкам тяжелым молотом. Мужчина щелкает автоматической ручкой добивая. Щелк. Щелк. Щелк. Этот звук отмеряет секунды до конца моей жизни.

Я смотрю на стопку казенных бумаг, небрежно брошенных на больничную кушетку рядом со мной. Черный, сухой шрифт сливается в одну сплошную, ядовитую линию.

«Нарушение требований пожарной безопасности, повлекшее тяжкие последствия». «Незаконное проникновение несовершеннолетних на объект повышенной опасности в ночное время». «Халатность».

— Школа сгорела дотла. Ущерб исчисляется десятками миллионов, — следователь поправляет воротник рубашки, врезающийся в его дряблую шею. — Хуже то, что на вверенной вам территории, едва не погибли двое детей. Системы пожаротушения в восточном крыле сработали с опозданием. Охрана отсутствовала на посту. Как директор, вы несете полную материальную и уголовную ответственность. Это реальный срок, Элина Вячеславовна. От пяти до семи лет колонии общего режима.

Я закрываю глаза, чувствуя, как привычный мир снова слетает с катушек.

— Закройте свой рот и слушайте меня внимательно, майор, — тихо, но с такой ледяной, угрожающей силой произносит Артур, что температура в палате падает ниже нуля.

Он только пришел в себя, и мне позволили к нему зайти. Мы успели только поздороваться, как нас прервал следователь.

Артур медленно, преодолевая судорогу в обгоревших мышцах, поворачивает голову ко мне. В его потемневших глазах мелькает что-то настолько глубокое, настолько пронзительно-болезненное, что у меня перехватывает дыхание. А затем он снова смотрит на следователя.

— Директор школы ни в чем не виновата. Возгорание произошло по вине моих работников.

Тишина, рухнувшая на палату, становится оглушительной. Кардиомонитор отбивает учащенный ритм его сердца — пип… пип… пип…

— Ч-что простите? — следователь моргает, его автоматическая ручка замирает в воздухе.

— Моя строительная компания проводила ремонт в зимнем саду, — чеканит Артур, не моргнув и глазом. Ложь льется из его уст так гладко, так безупречно, словно он репетировал её годами. — Недобросовестные подрядчики, нанятые моей компанией, грубо нарушили технику безопасности. Я лично подписывал акты допуска этих идиотов на объект. Вина полностью лежит на юридическом лице моей компании и на мне, как на генеральном директоре.

— Артур… — пытаюсь прервать поток лжи, но…

— Элина.

Одно слово. Один властный, останавливающий жест его левой, незабинтованной руки. И я замолкаю, поперхнувшись собственным воздухом.

— Мои адвокаты будут здесь через двадцать минут, — продолжает Артур, глядя на следователя так, словно он та самая муха, жужжащая на потолке. — Они привезут вам все необходимые договоры подряда. Моя компания выплатит все государственные штрафы. Я беру на себя полное, стопроцентное финансирование восстановления школы. До последнего кирпича. Мы возместим моральный и материальный ущерб городу. А вы, майор, прямо сейчас закрываете дело против Элины Вячеславовны в связи с отсутствием состава преступления с её стороны.

— Но…

— Иначе завтра утром вы проснетесь без погон, без пенсии и без будущего. Я понятно излагаю?

Следователь судорожно сглатывает, его кадык дергается под туго затянутым узлом галстука. Он медленно кивает, пятясь к двери, словно оказавшись в клетке с раненым, но все еще смертоносным тигром.

Дверь захлопывается. Мы остаемся одни.

Мои колени окончательно подкашиваются. Оседаю прямо на жесткий больничный стул рядом с его кроватью. В ушах шумит кровь.

Семнадцать лет назад он выбрал свою безупречную репутацию, свои акции, свой статус «золотого мальчика». Он пожертвовал мной ради того, чтобы не запачкать свое имя скандалом.

А сейчас…

Сейчас этот мужчина, едва выбравшийся с того света, добровольно, хладнокровно, собственными руками рубит свою репутацию в кровавые ошметки.

Взять на себя вину за пожар в детском учреждении. Для компании его уровня это не просто финансовый удар. Это репутационный суицид. Завтра акции рухнут, а клиенты разбегутся. Его разорвут журналисты. Его конкуренты заглотят объедки, воспользовавшись этой уязвимостью. Его имя будут трепать в самых грязных ток-шоу. Миллиардные контракты будут разорваны.

И он знает это. Знает лучше, чем кто-либо другой.

— Зачем? — шепчу. — Зачем ты топишь себя?

Он медленно, с тяжелым хрипом поворачивает ко мне голову. Его губы, покрытые сухой, потрескавшейся коркой, кривятся в слабом подобии улыбки. В ней нет ни торжества, ни превосходства. Только усталость.

— Я обещал, что не потеряю вас обеих, Эля, — его голос звучит так тихо, что мне приходится наклониться ближе. — Деньги — это просто бумага. Акции — просто цифры в мониторе. Я семнадцать лет спал в обнимку с этими цифрами. Вопреки всеобщему мнению они не греют. Они не умеют прощать. Пусть жрут. Моей спине не привыкать.

В палату без стука врываются трое мужчин, снова не позволив нам поговорить наедине. Его юридическая артиллерия. Они раскладывают на прикроватном столике кожаные папки, достают бланки, планшеты, ручки. Начинается сюрреалистичный, безумный танец.

Артур не дает себе ни минуты на отдых. Признание вины корпорации. Согласие на выплату астрономических штрафов. Юридический щит, который намертво, бронебойно закрывает меня от любого уголовного или административного преследования.

Он выкупает мою свободу и мою жизнь своей собственной кровью и своим именем.

— И последнее, Артур Давидович, — главный юрист, седой мужчина с непроницаемым лицом, протягивает ему синюю папку из плотного картона. — Как вы и просили. Срочный запрос через суд. Судья пошел навстречу, учитывая обстоятельства.

Артур берет папку. Он не открывает её сразу. Он тяжело сглатывает, кадык дергается, а в глазах на секунду вспыхивает такая жгучая, уязвимая нежность, что я перестаю дышать.

Он разворачивает папку и молча сдвигает её по столику в мою сторону.

— Тебе… тебе не нужно было… — лепечу я, чувствуя, как мир вокруг меня окончательно теряет свои очертания.

— Нужно, — обрывает он хрипло. — Если со мной что-то случится, если компания пойдет на дно… мои личные счета, которые я создал для нее, останутся неприкосновенными. Она моя наследница, Эля. Как и Зара. Официально.

Вот так просто он признал отцовство Арины…

Он откидывается на подушки тяжело выдыхая. Его глаза закрываются, на бледном лбу блестят крупные капли пота. Юристы, как безмолвные тени, собирают документы и так же бесшумно растворяются в коридоре.

Два дня. Проходит два бесконечных, вязких дня, наполненных запахом лекарств, шепотом медсестер и моим непрерывным дежурством между двумя палатами. Арина идет на поправку. Зара не отходит от её кровати, девочки часами о чем-то тихо разговаривают, и в их голосах больше нет яда.

На третье утро я подхожу к палате Артура с бумажным стаканчиком свежего кофе. Мы поговорим. Мы наконец-то поговорим. Без лжи, без масок, без прошлого.

Но палата пуста.

Кровать идеально заправлена. Капельницы отключены. Стерильная, звенящая пустота бьет меня под дых.

— Где он? — хватаю за локоть пробегающую мимо медсестру.

— Выписался. Час назад! — испуганно лепечет девушка, пытаясь отстраниться. — За ним приехали врачи из частной клиники. Его увозят в Москву. Частный борт уже ждет. — показывает пальцем в потолок, где люминесцентная лампа, мигая, решает, работать ей сегодня или нет.

Мир останавливается.

Разворачиваюсь и бегу. Бегу по длинным больничным коридорам. Сердце выламывает ребра, бьется где-то в горле, перекрывая кислород. Сама не знаю, как нахожу выход. Черный вертолет стоит посреди крыши. Дверца открыта.

— Артур! — он стоит спиной ко мне.

Он замирает. Его широкая спина напрягается, ткань худи натягивается на плечах. Он медленно, преодолевая видимую боль, оборачивается.

Свежий, морозный ветер треплет его темные волосы. Под его глазами залегли глубокие, черные тени. Ожог на скуле заклеен специальным пластырем. Он выглядит сломанным. Опустошенным. Мужчина, который только что свернул горы, положил весь мир к моим ногам и распял себя на кресте общественного мнения, смотрит на меня взглядом побитого, умирающего пса.

Я останавливаюсь в пяти метрах от него. Дыхание вырывается изо рта белыми, рваными облачками пара. Меня трясет. От холода. От шока. Оттого, что я вижу в его глазах.

Он не ждет награды.

Вся его поза, этот опущенный подбородок, эти потухшие, мертвые глаза — всё это кричит об одном. Он абсолютно, непоколебимо уверен, что я его ненавижу. Что после того, что случилось между нами я ни при каких обстоятельствах не смогу его простить.

Думает, что он главное проклятие в моей жизни. Чудовище, приносящее только пепел и разрушения.

— Я всё закрыл, Эля, — его голос звучит глухо, хрипло. — Школу отстроят. Арина в безопасности. Тебя никто не тронет.

— Почему ты уезжаешь? — губы не слушаются. Я делаю шаг к нему, чувствуя, как ледяной ветер пробирает меня до костей.

Он делает шаг назад. Отстраняется, поднимая ладонь, останавливая меня. Этот жест бьет меня наотмашь, больнее любой пощечины.

— Потому что мне нечего больше тебе дать, Элина, — Артур горько, надломлено усмехается, и эта усмешка ломает меня изнутри. — Я приношу в твою жизнь только катастрофы. Семнадцать лет назад я разрушил твою веру. Сейчас я едва не разрушил твою семью и твою школу. Я яд.

— Артур, не смей…

— Прости меня, — перебивает тихо, но так твердо, что эти слова впечатываются в мой мозг раскаленным клеймом. — Прости, что влез в твою жизнь. Прости, что не смогу вернуть время. Живи, Эля. Просто живи и будь счастлива.

Он не ждет моего ответа. Не дает мне шанса возразить, крикнуть, броситься ему на шею. Он отворачивается. С трудом, тяжело опираясь на дверцу, садится в салон. Охранник меня уводит в сторону, потому что лопасти вертолета начинают опасно вращаться.

Я остаюсь стоять на ледяном ветру. Совершенно одна. С абсолютной свободой, спасенной репутацией и сердцем, разорванным на куски от осознания того, что мужчина, которого я люблю, только что ушел, решив, что он недостоин моего прощения.