Глава 26. Игорь Первая ночь без нее

Первая ночь после ухода Аллы оказалась длиннее многих лет брака.

Это звучит пафосно, но только потому, что в нормальной жизни никто не меряет время по количеству тишины в доме. А я в ту ночь мерил именно так.

До двенадцати — тишина на кухне.

До часа — тишина в спальне.

До трех — тишина лестницы.

До пяти — тишина собственной головы, которая внезапно начала говорить так громко, что хотелось ее чем-нибудь заглушить.

Я открыл бар. Налил виски. Потом вылил.

Не из силы. Из страха.

Потому что понимал: если сейчас залью это алкоголем, утром проснусь не с болью, а с мерзкой мутью вместо ясности. А мне в тот момент ясность была нужна как наказание. Я впервые не хотел облегчения.

Хотел почувствовать все полностью.

Я прошелся по дому как по музею собственной вины.

На кухне — ее чашка.

В ванной — одна забытая резинка для волос.

В спальне — крем на тумбочке, который она не забрала.

В гардеробной — пустые вешалки.

На кресле — книга с загнутым уголком страницы.

Книга была особенно страшной.

Потому что люди уходят не только с чемоданом. Они уходят и из незаконченных действий. Из той страницы, которую не дочитали. Из чашки, которую не домыли. Из шарфа, который не нашли в спешке. В этих мелочах всегда больше окончательности, чем в самом громком слове «развод».

Я лег на кровать и сразу понял, что не смогу там спать.

На ее стороне простыня была холодная.

Но не чужая. Не пустая. Именно ее отсутствие делало пространство почти физически ощутимым.

Я встал.

Сел на пол.

Потом снова ходил по дому.

К четырем утра я оказался в гардеробной.

Нашел ее старый свитер — тот, который она не носила уже, кажется, год, но все равно не выбросила. Взял в руки. И вдруг поймал запах.

Слабый. Почти стертый.

И вот тут меня пробило по-настоящему.

Не слезами. Не рыданием.

Чем-то хуже.

Тем внутренним провалом, когда мужчина вдруг понимает: если сейчас никто не видит, можно наконец не держать лицо — и оказывается, что держать-то уже особенно нечем.

Я сел прямо на пол среди ее вещей и впервые разрешил себе назвать все правильно.

Я не «совершил ошибки».

Я предавал.

Не «отдалился».

Я исчезал.

Не «искал выход».

Я выбирал слабость.

Эта разница в формулировках и была, кажется, первым честным шагом.

Под утро я уснул в гостиной.

На диване. В одежде. Под ее пледом.

И когда проснулся от собственного затекшего тела и утреннего серого света, первое, что почувствовал, было не даже боль.

А ужасная, резкая уверенность:

если я сейчас не начну жить иначе, второго шанса у меня не будет.