Глава 35
Люблю и ненавижу.
Два слова, две противоположности, которые, увы, всегда рядом.
Она меня ненавидит. А я люблю.
Больно в груди. Заслуживаю каждую крупицу этой боли. Каждый децибел вопящего от неё сердца, каждый миллилитр вытекающей из ран крови.
Чувствую себя мазохистом, мне начинает нравиться эта боль. Нравиться, потому что я надеюсь на искупление своих грехов. Искупление и отпущение.
Ненавидит.
Люблю.
Чувство несется по венам, оно во мне. Она во мне. Навсегда. Она будет там несмотря ни на что.
Моя женщина.
Женщина, которую я потерял и не надеюсь вернуть.
Надеюсь только на прощение.
Нет, чёрт возьми. Нет! Я надеюсь на то, что она будет со мной. Рядом.
Надеюсь.
Потому что чувствую, как она отвечает на поцелуй.
Отвечает…
- Аля… - хриплю на пределе, с ума схожу, офигеваю от чувств, которые вызывает её близость, её тело в моих руках.
Да, вчера я тоже держал её, вёл в танце, но это было совсем иначе.
Сейчас это словно подарок, подарок, на который не смел рассчитывать, который взял почти без спроса. Близость её дурманит. Всё тело напрягается, внутри вспыхивает и мгновенно растекается огонь, дрожь пульсирует.
Не отпускаю. Продолжаю воровать миллиметры счастья. Нагло. Углубляю поцелуй. Проникаю, мечтая слиться в одно, мысли её собой заполнить, вены её, каждую клетку тела…
- Аля…
- Ма!!! Ма!!! Ма!!!
Господи, я совсем забыл о малышке, которая сидит в коляске. Мы забыли.
Аля толкает меня в грудь, смотрит растеряно, испуганно, недобро… Целая гамма чувств сейчас в её глазах.
- Уходи, Марк.
- Аля… прости, я…
- Уходи!
Бросает мне и присаживается к малышке.
- Сейчас моя сладкая, сейчас. Всё хорошо. Никто тебя не забыл, мамочка помнит, любит! Сейчас мамочка куколку достанет, давай расстегнем ремешок.
Я улыбаюсь как дурак, раскрыв рот смотрю на это действо.
Мой ребёнок, моя малышка! Моя жена…
Сейчас тут в тесном коридоре скромной квартиры я впервые осознаю, что у меня на самом деле есть дочь. Что я могу её обнять, прижать к себе, поцеловать, что я могу быть с ней, слушать её голос, наблюдать как она растёт.
Аля вытаскивает девчушку из коляски, в которой та сидела, ставит на пол.
У неё такие смешные туфельки, с высоким задником, я читал, что так нужно для того, чтобы малышка училась ходить правильно.
Носочки с рюшечками.
И платьице забавное, с пышной юбочкой.
Ручки такие пухленькие, и ножки, и щечки круглые. Глаза хитрющие, улыбаются, когда она смотрит на меня. Еще у неё пухлые губки, а зубов еще не много. Интересно, капризничает ли она, когда режутся зубки?
- Ма… дай-дай…
- Да, моя зайка сладкая, сейчас мы туфельки снимем, ручки помоем и мама даст водички.
- Аля, помочь?
Она игнорирует мои слова, просто даже голову не поворачивает. Но и не гонит. Возможно – пока…
Скидывает свою обувь, берет сумку, которая висит прямо на коляске и проходит на квартиру.
Я закрываю дверь на ключ, снимаю туфли и прохожу за Алей, тормозя на входе в кухню.
Аля держит девочку на руках, споласкивает кружку-поильник, потом наливает туда воду из бутылочки. У неё так ловко получается делать всё, с ребёнком на руках!
Чёрт… она ведь всё это время была с ней одна! Нет, бабушка, конечно, помогала. И её супруг, Николай Егорович, тот самый мужик, который, по сути, спас мою Алю в тот страшный день…
Когда Решала мне рассказал, что мою жену избили какие-то полупьяные гопницы мне хотелось рвать и метать, найти и разорвать на части. Но провидение за меня постаралось. Они погибли. Аля осталась жива…
- Ма! Ма! Дядя… папа! Дай-дай! Хочу!
- Сейчас, милая, подожди, вот… Пей свою дай-дай…
- Почему дай-дай? – задаю вопрос рискуя, что не только ответ не получу, но еще и послан буду.
- Она так называет воду. Дай-дай.
Аля оглядывается, я понимаю, что думает – куда бы посадить дочку. Специального детского креслица тут нет.
- Давай я её подержу?
Бросает взгляд презрительный, отворачивается от меня, усаживает малышку на угловой диванчик.
- Зая, посиди спокойно, хорошо? Я сейчас приготовлю кашку, пообедаем и будем «пати-пати».
- Пати не хочу… Дядя… - Золотинка показывает на меня ручкой, машет, улыбается, выпуская поильник, потом смеется заливисто. Такая… классная…
- Дядя сейчас домой пойдет. Ему тоже надо «пати-пати».
- Не! Ма! Пати не…Игать. Дядя. Папа. - и снова смех, и я кажется даже понял всё, что она сказала. Она вообще здорово болтает для своего возраста. Спать не хочет, хочет играть.
С папой.
Я чувствую новый прилив боли внутри.
Папа.
Какой я папа? Я потерял возможность называться отцом этой малышки, когда разбил сердце её матери.
Но я буду очень стараться сделать всё, чтобы она разрешила мне побороться за право быть папой моей крошки.
Аля достает из сумки пачку каши, пакет молока. Находит в шкафчике ковшик, споласкивает, ставит на плиту. Деловая, собранная. Вся такая мамочка-мамочка.
А мне дико хочется подойти сзади, обнять, прижаться, губами к тоненькой шейке…
Почему она так сильно похудела? Неужели у Али какие-то проблемы со здоровьем? Надо всё выяснить, как-то отправить её к Товию, может, через бабушку повлиять. Думаю, а сам смотрю, не могу оторваться.
А кому-то маленькому это не нравится, кто-то начинает ревновать.
- Дя-дя-дя… Па! Па! Па!
Малышка стучит поильником по столу, привлекая внимание.
Я подхожу ближе, присаживаюсь на корточки.
- Ну, привет!
- Пи-веть… Пи-веть… пи-ве-е-еть…
Очаровательная улыбка, так похожая на… на мою, точно. Злата очень похожа на меня.
Злата Златопольская. Очень красиво звучит. Хотя я знаю – сейчас у неё совсем другая фамилия.
- Дя-дя. Ига…а? – она явно хочет играть. Но во что? Почему я не догадался привезти игрушки? Вообще не догадался ничего ей купить.
Я готовился к войне в доме Набокова, но никак не к тому, что придётся развлекать дочь, пока её мать варит кашу…
- Дя-дя-дя… па-па… Ига-ть… Да?
- Извини, куколка, папа не принёс никаких игрушек, - говорю не задумываясь и тут сзади слышу громкий звон – что-то упало на пол. Поворачиваюсь, и вижу, как Аля поднимает крышку. Бледная, как мел.
Я смотрю виновато. Чёрт. Я сказал – папа. Я не имел на это права.
Просто шаг за шагом совершаю какие-то дикие поступки.
Ладно, просить прощения буду потом.
Вижу, что Злату очень заинтересовали мои часы. Протягиваю ей руку, потом снимаю, чтобы было проще. Она, разглядывает, забавно гримасничая, потом тянет в рот.
- Эй, нет… нельзя… они… грязные.
- И дорогие. – тихо говорит Аля, я вижу в её руках тарелку. – подвинься, мне нужно её покормить.
- А можно я посмотрю?
- Смотри.
Она меня не гонит. И даже разговаривает нормально.
Но я почему-то чувствую себя некомфортно.
Ха! Почему-то! Потому что ты для неё пустое место, Марк. Всего-навсего. Ты – никто. Мужчина, с которым она когда-то делила постель и который стал биологическим отцом её ребёнка. Вот, видимо, и всё.
И вроде бы я был к этому готов. Но всё равно такая постановка вопроса убивает.
Злата ест хорошо, довольно уминает кашу, поглядывая на меня. Улыбается так мило морща носик.
После того как каша съедена, Аля наливает молоко в бутылку, и собирается взять дочь на руки.
- Давай я понесу, она тяжелая, а ты…
- А я сильная. Своя ноша не тянет.
Говорит, не глядя на меня и выходит из кухни.
В комнате, которая когда-то была её спальней, Аля укладывает Злату. Раздевает, меняя подгузник и оставляя на девочке только его, укрывает легким хлопковым пледом. Баюкает, напевая какую-то песенку.
Я любуюсь этой картиной. Такое умиротворение. Спокойствие.
Счастье.
Если бы я мог как-то вписаться в эту модель счастливого семейства! Но, увы… Я тут точно третий лишний.
Выхожу, чтобы не мешать, когда вижу, что малышка отвлекается на меня. Стою на кухне.
Состояние у меня – просто полный абзац. С одной стороны такая невероятная радость от того, что я, наконец, смог побыть рядом с моей крохой! С другой – такая дикая боль, потому что я всё это потерял! Жену, любимую женщину, ребёнка, других детей, которых она могла бы мне родить…
Всё упустил. Всё утекло, как песок сквозь пальцы благодаря моей дурости, тупости, распущенности, благодаря моему эгоизму. Я считал, что мне можно всё. Теперь пожинаю плоды. Да, можно всё. Но хочется того, чего никогда не смогу уже получить.
Слышу за спиной тихое движение, шаги.
Поворачиваюсь. Аля смотрит на меня, как-то так спокойно, равнодушно смотрит.
- Ты хотел поговорить, Марк? Говори.
- Я хотел… я хотел сказать, что приму любые твои условия. Сделаю всё, чтобы…
- Нет, Марк. – перебивает не дослушав, судорожно вздыхая. – Я никогда не буду с тобой.
Никогда. Это слово мне хорошо знакомо. Очень хорошо.
Когда я думал о «никогда» то знал, шансов нет. Смерть Али стала для меня тем самым «никогда».
Но сейчас Аля жива! Может быть теперь я смогу как-то перехитрить это слово?