Глава 2

Я не помню, как вышла из здания, как села в машину и как завела мотор.

Провал. Белое пятно минут на пятнадцать.

Очнулась, когда перед самым капотом на пешеходном переходе мелькает чья-то куртка. Резко бью по тормозам, машина дергается, ремень больно впивается в ключицу.

Прохожий оборачивается и яростно хлопает ладонью по капоту. Что-то кричит. По губам читаю: «Куда прешь, дура!».

— Извините, — шепчу я в пустоту салона. — Извините.

И правда, куда?

В зеркало заднего вида смотрю на себя. Глаза пустые, лицо серое, губы закушены до крови.

За стеклом обычный городской день. Март, солнце, лужи, грязь, люди спешат по своим делам. У них все нормально. У них мужья не гуляют по набережным Саратова, когда должны сидеть в глуши с больной теткой.

Зеленый. Газ. Тормоз. Снова зеленый.

Я еду на автомате. Тело знает дорогу домой лучше, чем мозг. Поворот, еще поворот, дворы, знак «кирпич», я его наизусть выучила, всегда здесь объезжаю.

В голове каша.

Это был он.

Я не могла ошибиться. Ветровка, походка, этот его смех… Я сто раз видела этот смех. Утром, когда я шучу про его носки. В постели, когда я щекочу ему пятки.

Вчера.

Вчера он прислал мне фото из «глуши». А сегодня я вижу его в Саратове. Как?

Телефон не ловит, говоришь? Пришлось идти черт знает куда, чтобы скинуть фото, говоришь?

Врет.

Торможу у подъезда и глушу двигатель. Сижу, смотрю в лобовое стекло, а перед глазами стоит рябь, как тогда на экране.

И в этой ряби снова он. Его рука на ее талии. Его улыбка ей. Его пальцы, поправляющие ее волосы.

Кольцо снял, чтобы не мешало, наверное. Чтобы она не видела. Чтобы никто не видел.

Вылезаю из машины. Поднимаюсь на лифте, одна в кабине, и это хорошо. Потому что если бы кто-то вошел, увидел бы мое лицо и вызвал бы скорую.

Квартира встречает тишиной.

Наша квартира. Двухкомнатная, с диваном, который мы собирали вместе и поругались тогда из-за какой-то дурацкой заглушки. А потом, также бурно на этом диване и помирились. С фотографиями на стене: наша свадьба, наша поездка в Питер, наш первый Новый год здесь. Я тогда после газированного напитка уснула прямо под елкой, а он тащил меня в спальню на плече.

Сбрасываю ботинки в коридоре, прохожу в комнату и падаю на диван.

Тут до меня доходит.

Тетка.

Если он не в Саратове у тетки… если он вообще туда не ездил…

Сажусь.

Сердце снова начинает колотиться как сумасшедшее.

У меня же есть ее номер. Стас дал его когда-то, на всякий случай.

Вскакиваю, лезу в телефон. Контакты. «Т». Тетя Поля.

Палец зависает над экраном.

А если он там? Если я сейчас позвоню, а она скажет: «Он только что вышел за хлебом»? Тогда я сумасшедшая истеричка, которая придумала себе измену из рябящего телевизора. Скажу, что ему не прошел звонок, да?

Да плевать, что я скажу! Мне нужно знать, в деревне ли мой муж или я уже дырявлю рогами потолок?

Вот если его там нет…

Нажимаю.

Нажимаю кнопку. Гудок. Второй. Третий. В ушах пульсирует кровь, кажется, перепонки сейчас лопнут.

— Алло? — голос старушечий, дребезжащий.

Я на секунду теряю дар речи. Сглатываю сухой ком. Говорю на одном дыхании, стараясь звучать буднично:

— Здравствуйте, теть Поля. Это Марта, жена Стаса. Извините за беспокойство. Я просто… звоню ему, а связи нет. Волнуюсь. Он как там? С памятником помогает?

Пауза. В этой паузе я успеваю умереть несколько раз.

— Какой Стас? — тетка звучит искренне растерянно. — Стасик? А он разве должен был приехать?

Внутри все просто обрушивается вниз. Черная дыра в груди всасывает в себя остатки воздуха.

— Ну… да, — мой голос становится тонким, детским. — Он сказал, поехал к вам. Дяде Коле памятник ставить. Сказал, уехал четыре дня назад…

— Деточка, — перебивает она. — У меня тут связи и правда нет, я вот к почте вышла, назад иду. А Стасик… не было его да и не ждала я. Он в том году звонил, обещал выбраться, но чтобы сейчас… Да и памятник мы Коле еще в том августе поставили. Кому ж теперь ставить-то?

Я молчу.

В том году звонил.

Воздух в комнате закончился совсем. Я пытаюсь вдохнуть и не получается.

— Деточка, ты слышишь меня? — тетка уже тревожится. — Але! Связь пропадает, наверное… Ты скажи Стасу, если объявится, пусть позвонит мне. Скучаю я по нему. А то все дела, дела…

— Спасибо, — выдавливаю я. — Простите. Всего доброго.

Кладу трубку и сижу истуканом.

Минуту. Две. Пять.

Смотрю в одну точку на стене. Там обои чуть отошли в углу, мы все собирались подклеить, но руки не доходили. Стас говорил: «Да потом, Март, не горит».

Не горит.

Все у него не горит.

Кроме его любовницы.

Внутри становится так пусто и звонко, будто из меня разом выкачали все внутренности.

Тело при этом как будто весит тонну. Пытаюсь пошевелить рукой, но пальцы не слушаются, они будто чужие.

Воздух в комнате застывает, превращается в плотный кисель, который невозможно протолкнуть в легкие. Вдох и горло режет, будто я глотаю битое стекло.

Меня начинает колотить. Сначала мелко, в кончиках пальцев, а потом дрожь идет выше, в плечи, в челюсть. Зубы начинают выстукивать дробь.

Я обхватываю себя руками, сжимаю плечи так, что ногти впиваются в кожу через ткань блузки, но не могу остановиться.

Восемь лет.

Каждое утро я варила ему кофе.

Каждую пятницу мы выбирали фильм.

Я знала, как он морщит нос во сне и какую сторону подушки любит. Я верила ему больше, чем себе.

Верила в эту «глушь без связи» до которой он не доехал, в эту «больную тетку» которой он звонил «в том году», в этот «памятник» который поставили в «том августе».

Встаю, не помня себя иду в спальню. Ложусь лицом в подушку.

И ору.

Я не знаю, как это звучит со стороны. Наверное, как вой раненого зверя. Я давлюсь подушкой, но звук все равно вырывается наружу, он глухой, низкий, страшный. Я ору в эту дурацкую подушку в цветочек, которую мы покупали вместе, и думаю о том, что он тогда еще сказал: «Цветочки — это так по-женски, тебе пойдет».

Ору и не могу остановиться.

В груди разрывается что-то. Не сердце, сердце уже вынули и растоптали где-то там, в Саратове. На этой долбанной набережной.

Разрывается то, во что я верила восемь лет.

Вся моя жизнь, собранная по кусочкам: знакомство, первое свидание, его предложение в парке под дождем, наша свадьба, наш первый год, наши ссоры, наши примирения, его «спокойной ночи» каждый вечер, его «скучаю» в сообщениях…

«Скучаю. Тут глушь, даже связи нет. Чтобы тебе скинуть, пришлось идти черт знает куда».

Далеко ты ходил, Стас?

К ней ходил? К той, с длинными волосами и дурацкими серьгами?

Ору в подушку так, что начинает саднить горло.

В какой-то момент слышу в стену стучат.

Соседи. Достала я их своим воем. Имеют право.

Затыкаюсь.

Лежу, смотрю в потолок. Слезы текут сами, я их даже не вытираю, да и зачем? Они все равно бесконечные.

Восемь лет.

Восемь лет, Стас.

Ты мог бы просто сказать: «Я разлюбил». Или: «Я встретил другую». Или: «Мне нужна свобода». Мы бы развелись, я бы пережила. Орала бы в подушку, но пережила.

Но ты не сказал.

Ты врал. Каждый день. Каждое «спокойной ночи». Каждое «скучаю». Каждое фото с чаем и пледом. Ты там, с ней, а мне скидываешь левые фотки, чтобы я не лезла.

А я лезла? Я вообще когда-нибудь лезла? Я доверяла тебе, как себе.

Телефон вибрирует. Я даже не сразу понимаю, что это. Звук такой далекий, будто из другой вселенной.

Поднимаю голову, экран горит сообщением.

Стас: «Чем занимаешься? Я уже почти вырубаюсь, тетка спать загоняет. Завтра последние дела и в аэропорт. Соскучился»

Смотрю на эти буквы. Они плывут, расплываются, складываются в слова, которые еще вчера заставили бы меня улыбнуться.

«Соскучился».

По кому ты соскучился, Стас?

По мне или по ней?

Вы уже нагулялись по набережной, теперь соскучился по законной жене?

Пишешь, чтобы не догадалась? Чтобы тихо было?

Пальцы сами набирают ответ. Дрожат, мажут по клавишам.

Напиши ему все. Напиши: «Я знаю, где ты был. Я видела тебя по телевизору. Ты в Саратове с какой-то тварью».

Стираю.

Напиши: «Я звонила твоей тетке. Ты там не был».

Стираю.

Что написать? Что?

Отвечаю:

— Тоже скучаю. Спи. Завтра созвонимся.

Кладу телефон экраном вниз, чтобы не видеть.

И снова ложусь в подушку.

Но орать больше не могу, горло сорвано. Только смотрю в одну точку и думаю.

Что делать?

Спросить его в лоб? Он соврет. Скажет, что это не он, что показалось, что телевизор глючил. Что тетка старая, ничего не понимает, перепутала.

Поехать в Саратов?

А смысл? Их, возможно, там уже нет.

Они погуляли и разошлись. Или разойдутся завтра, когда он будет собираться.

Она, наверное, сейчас дома, довольная, улыбается, вспоминает, как он ей волосы поправлял. Или ощущает, когда поправляет их в эту минуту.

Слезы с новой силой брызгают из глаз.

Они там, в Саратове. А я здесь.

В нашей квартире. На нашей кровати. С нашей подушкой, в которую я ору от боли.

Встаю и иду на кухню. Открываю холодильник, невидящим взглядом смотрю внутрь. Там еда, которую я покупала для нас. Закрываю холодильник.

Сажусь за стол и смотрю в окно.

Там уже вечереет. Мартовское небо, серое, тяжелое, вот-вот пойдет дождь или снег. В марте бывает всякое.

Через три дня мы должны встретиться в Турции.

Интересно, он приедет один?

Или она тоже любит море?

Стас зачем-то пишет снова:

— Спокойной ночи, родная. Целую. Через три дня уже вместе.

Смотрю и думаю.

Родная.

Через три дня.

Вместе.

Вместе с кем, Стас? С кем ты будешь вместе через три дня? Со мной? С ней? Или с нами обеими? Ты же такой ловкий, может, и получится?

Сжимаюсь, горблюсь и бреду обратно в спальню. Открываю браузер. Пальцы сами набирают: «Саратов набережная благоустройство репортаж какой канал».

Поисковик выдает кучу ссылок. Местные новости. Сайты. Я листаю, листаю, листаю…

И нахожу. Ошибки быть не может, дата сегодняшняя.

Он точно в Саратове.

Я хватаю со своего зеркального столика тяжелую вазу, ту самую, которую он подарил в самом начале весны. Рука сама заносится назад. Хочется разнести это зеркало, эту квартиру, эту тишину.

Хочется, чтобы все вокруг закричало так же громко, как кричит сейчас мое нутро.

Стоп. Нет.

Замедляюсь и ставлю вазу на место.

Нет. Сначала я должна выяснить все, чтобы прижать Стаса к стенке.