Эпилог

Передвижные выставки русской современной живописи имеют успех. Я с восторгом погружаюсь в новую работу. Впервые чувствую себя на своем месте и очень стараюсь. Нас хвалят в прессе, мы получаем много положительных отзывов от ценителей живописи, а желающих приобрести картины так много, что наш фонд тает на глазах.

Я продала почти все свои картины и вложила деньги в общее дело. Оставила только себе «Замерзшую весну», слишком она напоминала мне о собственной жизни. А этот огромный, два на два метра, холст сразу привлекал внимание посетителей выставки, где бы мы ее ни открывали.

– Березка плачет ледяными слезами, – сказала о картине одна девочка, когда мы впервые повесили ее на стену.

– Действительно, плачет, – удивилась мама девочки. – Ты точно подметила, доченька. Так и хочется ее согреть любовью и теплом.

Их разговор перевела мне с французского языка Елена.

– Знаешь, – подруга задумчиво посмотрела на картину, – а в ней что-то есть такое, что рвет сердца. «Замерзшая весна» – звездочка нашего фонда.

Вот так я и не заметила, как миновала весна, пролетело лето, пришла с дождями осень. Лялька окончила школу и легко поступила в академию живописи в Париже. Сейчас моя девочка усиленно изучает язык, чтобы начать учиться со второго семестра. Она стала очень самостоятельной, захотела жить в общежитии, чтобы быстрее влиться в творческую среду.

Я ее всячески поддерживаю: мы каждый день разговариваем по видеосвязи, созваниваемся, она делится со мной любой мелочью. Раньше у нас не было такой близости, муж и свекровь отнимали у меня внимание дочери.

А еще у моей девочки доброе сердце. Она сама попросила данные сводной сестры, встретилась с ней, и теперь Катя ее лучшая подруга.

– Лялька, ты уверена в своих действиях? – встревожилась я, когда дочь впервые позвонила сестре.

– Конечно, мамуль! Папка был со мной восемнадцать лет, а с Катей всего лишь два года. Пусть и ей достанется немного любви.

Глеб все же подписал документы о разводе. Я теперь свободная женщина. Но он надежду не теряет, тоже звонит каждый день, говорит, как скучает, рассказывает о своих издательских планах. Это правда, что время лечит любые раны. Вот так случилось и у нас. Мы будто пережили кризис и вернулись к нормальным дружеским отношениям.

Только Влад пропал. Он, как ребенок, обиделся на меня за резкий разрыв и ушел в тень: не отвечает на звонки и сообщения, и сам ни разу не позвонил.

– Дина, как думаешь…

Я стою у окна и смотрю на суетливый центр Барселоны. Сюда мы прилетели уже в конце октября для проведения юбилейной выставки. Мимо окон галереи торопятся туристы, студенты и обычные жители. Сильный ветер рвет из рук зонты, распахивает пальто и плащи. Люди прячут носы в воротниках и шарфах и бегут, бегут, бегут…

Мне тоже грустно. Я постоянно думаю, как там Россия, как столица, и понимаю, что соскучилась по дому, по родному языку, по…

Трясу головой, прогоняя упаднические мысли. Не хочу! Обратной дороги нет.

Вот только проклятое сердце с этим не согласно.

– Да, слушаю, – я поворачиваюсь к Елене.

Лучше заниматься делом, чем тосковать.

– Я предлагаю после выставки провести аукцион и пригласить знаменитостей. Как думаешь?

– О! Здорово.

Меня восхищает предприимчивость новой подруги. У Елены есть нужные связи и контакты, чтобы заниматься бизнесом на мировом уровне. Я вообще удивляюсь, что она взяла на работу меня, рядовую домохозяйку, поэтому очень стараюсь ее не разочаровать.

– Я хочу выставить на аукцион «Замерзшую весну», – Лена делает паузу, пристально смотрит на меня и ждет реакции.

А я будто получаю удар прямо в сердце, вздрагиваю, хватаюсь за грудь, лишаюсь полноценного вдоха.

– Нет, не могу, – качаю я головой, едва придя в себя от шока, слезы невольно наворачиваются на глаза. – Не хочу.

Лена встает из-за стола, подходит ко мне, промокает салфеткой влажные дорожки на щеках. Я отшатываюсь.

– Посмотри на себя, – говорит она, – ты как натянутая струна, не можешь отпустить жизненную ситуацию. И мне кажется, именно эта картина нитью связывает тебя со старым миром.

– Нет, – сипло твержу я. – Не отдам. Если нужно, я уволюсь.

Я даже представить не могу, что картина, в которой моя душа, перейдет в чужие руки.

– Девочка моя, – Елена не отводит от меня взгляда, – ты все еще в глубокой депрессии. И никогда не выйдешь из нее, если не сделаешь усилие над собой.

– Нет у меня никакой депрессии!

Я ухожу из кабинета Елены, который она арендовала на период выставки в галерее «Villa del Arte». Брожу по узким улочкам центра, сбиваемая с ног сильным ветром, сажусь за столик уличного кафе на набережной.

– Carajillo, siñorita? – подлетает ко мне официант.

Я уже знаю, что карахильо – это кофе с добавлением бренди или рома. Хочу отказаться, но обращение «сеньорита» неожиданно поднимает настроение.

– Carajillo, por favor.[2]

Я потягиваю кофе, он горячей волной растекается по крови.

«Черт возьми, Елена права!» – осеняет меня. – «Пора окончательно избавиться от старой жизни!»

Я набираю номер Симки.

– О, Динь-Динь! – вскрикивает та. – Как я рада!

На заднем фоне слышится мужской голос. Незнакомый.

«Наверное, в магазине», – решаю я и рассказываю о предложении Елены.

– Представляешь, она говорит, что у меня глубокая депрессия, – жалуюсь ей.

– А я с ней согласна! – рявкает Симка. – Что ты держишься за эту картину? Ты еще пачку подобных напишешь.

И опять что-то бубнит мужской голос, теперь он мне кажется смутно знакомым, я напрягаюсь.

– Кто там у тебя? Кавалера завела?

– Ага, завела, – смеется Симка. – Работа – мой дом и кавалер. Вот выдам тебя замуж, может, букетик и поймаю.

– Скажешь тоже!

– Так, когда там у тебя этот аукцион будет?

– Через неделю. Хочешь прилететь?

– Куда там! На кого я клинику оставлю.

Итак, что я имею? Кофе допит, настроение на нуле, ну, хотя бы на новый жизненный шаг решилась. Я вздыхаю, звоню Елене и даю согласие на аукцион.

День выставки выдается напряженным. Гости прибывают сплошным потоком. Елена встречает их у входа, я с помощницами провожаю посетителей в залы, где их уже ждут экскурсоводы.

Галерея сияет огнями. То там, то здесь стоят фуршетные столики с шампанским и угощением. В каждом зале развернуты мастер-классы для желающих попробовать себя в разных приемах живописи.

Волнение стягивает грудь, мне даже дышать трудно. Я поглядываю на часы: приближается время аукциона. А вместе с волнением гложут сомнения.

«Забрать картину – оставить, забрать – оставить. А вдруг ее никто не купит? Нет, должны купить, она же всем так нравится», – мелькают в голове мысли.

– Господа, прошу вас пройти в зал аукциона, – громко объявляет Елена. – Не забудьте взять таблички с номерами.

– Начинаем? – шепчу я ей.

– Если хочешь, можешь не приходить, – отвечает она на ходу. – Выпей шампанское, расслабься.

Но куда там, не ходи!

Меня просто трясет от переживаний, даже алкоголь не помогает. Я тихонько пробираюсь в слабо освещенный зал и сажусь в последнем ряду. Когда выносят мою картину, кажется, что сердце сейчас остановится. Оно гулко стучит в груди, и чудится, будто его удары слышат все вокруг.

Я сжимаю пальцы в замок и закрываю глаза. Будто сквозь вату доносится голос Елены:

– Лот номер десять: картина «Замерзшая весна». Начальная цена – сто тысяч евро.

«Да она спятила! – чуть не подпрыгиваю я. – Кто купит за такую цену?»

Открываю глаза, привстаю, хочу бежать к сцене и тут вижу, как поднимается одна табличка.

– Сто десять тысяч, – предлагает седовласый господин.

– О боже! – шепчу я.

– Сто двадцать! – выкрикивает дама из другого угла.

– Сто тридцать…

Будто в тумане я слушаю войну предложений. Кажется, люди сошли с ума. Не может столько стоить моя мазня, как называла ее свекровь! Не может! Я обычная домохозяйка! Эти люди ничего не понимают в живописи.

– Двести тысяч – раз, – стучит молоточек. – Двести тысяч – два…

– Двести пятьдесят…

Что это?

Я вздрагиваю, вытягиваю шею, но не успеваю разглядеть хозяина знакомого до боли голоса.

– Двести пятьдесят раз…

– Двести шестьдесят…

И торг начинается снова. Наконец ажиотаж спадает. Я уже ничего не понимаю, что происходит, ищу, ищу глазами того, кто первый предложил безумную цену, а его нет.

– Триста тысяч – раз, триста тысяч – два, триста тысяч – три, – стучит молоток распорядителя аукциона. – Продано! Лот получает господин в третьем ряду с номером сто двадцать пять.

Громкие аплодисменты заглушают слова Елены. Гости аукциона встают. Я тоже вскакиваю.

«Кто? Кто купил мою картину? Дайте посмотреть!» – хочется закричать во весь голос.

Вот покупатель идет к сцене, я вижу широкие плечи, мелькающие среди людей, темный затылок.

«Повернись! Пожалуйста, повернись!» – умоляю его мысленно.

И он будто слышит мою мольбу, поднимается по ступеням, целует руку Елене, поворачивается.

Мир замирает вокруг, пропадают звуки, люди. Я вижу лишь одно лицо – лицо Влада. Любимое лицо.

За полгода вдали я хорошо поняла это. Только по мажору тоскует мое сердце, только его вижу во сне.

Вот он расписывается в бумагах, о чем-то договаривается с Еленой.

Сама не понимаю, что делаю, просто иду между рядов к выходу из зала, не чувствуя под собой ног, и слезы застилают глаза плотной пеленой. В вестибюле наконец вдыхаю глубоко прохладный воздух и прислоняюсь к стене.

Он купил мою картину за бешеные деньги. Зачем? Где он взял такую сумму? Как узнал про аукцион?

И сразу вспыхивает воспоминание: разговор с Симкой, голос на заднем плане…

Голова трещит от шквала мыслей. Я глубоко вдыхаю, приводя нервы в порядок и унимая внутреннюю дрожь, и тут периферийно замечаю рядом с собой тень. Испуганно оглядываюсь: Влад стоит за спиной и улыбается. Сегодня цвет его глаз напоминает серебро. Он льется на меня, гипнотизирует, лишает опоры.

– Ты, – выдыхаю едва слышно.

– Я, – отвечает он. – Не рада?

Он рядом, близко. Так близко, что чувствую тепло его тела, его запах, а внутреннее напряжение достигает пика.

– Р-рада, – почти шепотом говорю ему.

– Господи, Динка! Ну, ты будто приведение увидела? – вдруг резко говорит он и раскидывает руки. – Иди уже ко мне, хватит убегать.

И я делаю шаг… нет, я бросаюсь к Владу на шею.

– Как я соскучилась!

– И я, глупышка, и я…