Глава 12

Осенним утром псовая охота.

Борзые стелют, доезжачих крик…

Кажется, так пел бард. Правда, сегодня не осеннее утро, а самое что ни на есть зимнее: когда деревья стоят в сверкающем на солнце инее, а снег хрустит под копытами коней. Но уже чувствуется дыхание весны, и стоит на миг зазеваться, как луч по-настоящему теплого солнца может поймать тебя в ловушку, обещая, что скоро, уже скоро природа начнет просыпаться от зимней спячки, сбрасывая с себя это кружевное серебро лежащего на ветвях инея. Но борзые стелют, и им плевать на метаморфозы природы, которые вот-вот начнутся. Точнее, им пока плевать, скоро и они уйдут с головой в весеннее безумие, но пока у них есть цель. И они летят по утоптанному снегу, практически не касаясь лапами земли, и это так невероятно красиво, что не хватает слов, чтобы передать всю эту красоту, и невольно начинаешь жалеть, что не умеешь ни слагать стихов, ни рисовать, и эта картина так и останется у тебя в памяти, не позволив полюбоваться ею кому-то еще. А когда ты несешься, пригнувшись к шее своего коня, так, что ветер свистит в ушах, то дух захватывает настолько, что не хочется, чтобы это чувство когда-нибудь уходило.

Я теперь в полной мере понимаю Петра Второго, который все положил на алтарь этих ощущений, уходя в них от гнетущей его реальности. Нелюбимый сын и внук, никому не нужный царевич, пешка, которую всю его недолгую жизнь кто-то использовал, передвигал по шахматной доске дворцовых интриг, чтобы возвыситься самому, и единственный человек, который его любил – сестра Наташа, ушла, бросила одного в этом недружелюбном мире. И все, что оставалось, что продолжало приносить удовольствие – это вот так мчаться, ощущая азарт погони, чувствуя страх и ярость загнанного зверя, и в какой-то мере ассоциировать себя с ним, до того самого последнего удара, обрывающего жизнь, и думать о том, что как все-таки хорошо, что я – это не он.

Собаки окружили волка, и я, вырвавшись далеко вперед всех остальных охотников, выскочил на поляну, где свора взяла в кольцо загнанного зверя. Огромный, красивый волк припал к земле и оскалился, негромко угрожающе рыча. Вот одна из собак кинулась на него, и волк вскочил, яростно рыча. Ему удалось ухватить бросившуюся на него борзую зубами прямо за бок. Раздался пронзительный визг, перешедший в жалобный скулеж.

– Ах ты ж, зараза, Бая порвал, – один из доезжачих выскочил на тропу, тяжело дыша, на мгновение опершись на стремя, в которое была вдета моя нога. Гнедой фыркнул и переступил с ноги на ногу, а мужик, подняв глаза, встретился с моим насмешливым взглядом. – Государь, не серчай, – пролепетал заметно побледневший доезжачий. Но тут раздался грозный рык чуть в стороне, и на небольшую полянку, где удалось обложить волка, выметнулась серая тень.

Зверь. Это Зверь Шереметева, я сам себе удивился, тому факту, что запомнил, как выглядит этот кобель, даже на какую кличку он отзывается. Зверь сразу же с разгона налетел на волка, которому все же уступал в размерах, и они покатились, сплетясь в один клубок первобытной злобы и ярости.

– Зверь! Оставь! – звонкий, еще не потерявший мальчишеских обертонов голос заставил страшный серый комок распасться, а рядом со мной, натянув поводья крепкой рукой, остановился Шереметев.

В это же время тот самый мужик, который распоряжался выездом во дворе Лефортовского дворца, протянул мне заряженное ружье.

Надо же, я даже не заметил, как вокруг меня начали появляться другие участники охоты. Я слегка наклонился, чтобы взять протянутый мне уже заряженный ствол, но тут натолкнулся на шальной взгляд Петра Шереметева, которым тот смотрел на меня, явно прося на что-то разрешение. Повинуясь порыву, я медленно выпрямился в седле и кивнул ему.

– Михайло, в сторону!

Селиванов отступил, хмуро глядя на молодого офицера-преображенца, который в это время соскочил с коня, бросив повод тому самому доезжачему, который за раненого кобеля переживал. В отличие от меня, он понял, что задумал Петр, и встал с ружьем таким образом, чтобы можно было его подстраховать, если задумка не удастся. Шереметев подступал к ощетинившемуся зверю не прямо, а на полусогнутых ногах, держа в руке веревку. Что? Он что, с ума сошел? Волк зарычал, глядя на приближающегося человека красными глазами, в которых плескалось злоба и жажда убийства. Лай собак действовал на нервы, доводя и так загнанного в угол, а потому во много раз более опасного зверя до белого каления. Петр медленно приближался, волк не спускал с него глаз, сосредоточившись на этой, самой доступной для него цели. Раскатистый, басовитый лай Зверя, которого едва сдерживали двое мужиков в толстых тулупах, раздался сзади волка, и животное, не выдержав, бросилось на человека.

Я едва не поддался панике, которая заставляла меня вырвать ружье из рук почему-то медлившего Селиванова и пристрелить взвившегося в прыжке зверя. Но егермейстера учить, как себя вести, было не надо, в то же мгновение ружье оказалось прижатым к его плечу, и он слегка прищурил глаз, ловя на мушку зверя. Я же только зубами скрипнул и так сильно натянул поводья, зажатые в руке, что гнедой всхрапнул и замотал головой, словно говоря: «Дурак, да? Я и так нервничаю из-за близкого соседства волка, а тут ты еще коры мочишь». Отпустив руку, я успокаивающе потрепал его по шее, извиняясь. Все это время я неотрывно смотрел на Шереметева. Но Петр тоже знал, что делает. Рванув с головы шапку, которую надел, глядя на меня, Шереметев кинул ее прямо в морду оскалившегося падающего на него зверя, тем самым на мгновение ослепив. Волк, сбитый шапкой с курса и на мгновение ослепленный, вместо того чтобы вонзить зубы в податливую человеческую плоть, приземлился и сделал дополнительный шаг чуть в сторону. Секунда, может быть даже меньше, но этого хватило Петру, чтобы рухнуть на зверя, прижав его к земле, и очень сноровисто, явно делая это не в первый раз, обмотать челюсти веревкой. Волк забился под ним, но тут к Шереметеву на помощь выскочили два борзятника, помогая вязать зверя.

Поднявшись на ноги, подняв шапку и отряхивая ее от снега на ходу, Шереметев подошел ко мне, улыбаясь во все тридцать два зуба. Он раскраснелся, и от него валил пар, несмотря на то что было довольно морозно.

– Давно ты, государь, хотел вот такого матерого, чтобы с парой сук повязать. Помню, как на Зверя моего заглядывался, вот я тебе подарок сделал, – и он махнул в сторону не шевелящегося, глядящего обреченным взглядом связанного волка.

В этот момент я ощутил к нему близость, как никогда и ни к кому до этого момента. Жуткое ощущение, которое накатывало волной безысходности. Словно кто-то стоял у меня за плечом и шептал: «Смирись, не трепыхайся, все равно твои дни уже почти сочтены». Шереметев смотрел вопросительно и уже начинал хмуриться, а вокруг слышно было перешептывания придворных, заглушающие лай никак не успокаивающейся своры. Моргнув, я сбросил наваждение.

– Добрый подарок, но не стоит голову подставлять под косу, чтобы меня порадовать, – я перевел взгляд с волка, которого уже грузили на подводу, на Петра. – Мне нужны верные сподвижники, как деду моему, и главное к ним требование – живыми они должны быть. Шуты мне без надобности, не праздная я баба, чтобы время на глупые шутки находить.

Улыбка сползла с лица Шереметева, и я почти пнул сам себя. Идиот. Он же как лучше хотел, да еще молод, хотелось удаль, считай дурость, молодецкую перед девицами да передо мной показать. Поэтому, быстро подкорректировав свою речь, я добавил:

– Но, ежели знал ты, как волка можно без увечья повязать, то честь тебе и хвала моя, потому как прав ты, давно такую зверюгу себе хотел, а на Зверя твоего не только я заглядываюсь.

Лицо Петра снова озарила улыбка, и он, нахлобучив шапку, лихо сдвинул ее набекрень и взлетел в седло подведенного к нему коня. Вокруг снова зашумели, и кто-то даже предложил продолжить охоту, но я махнул рукой и крикнул:

– Домой!

Тут же раздался соответствующий сигнал рога. Захотят, без меня снарядят выезд, а мне нужно к делам вернуться, которых так много, что я даже не знаю, за какое прежде схватиться.

Разворачивая коня, я услышал чуть в стороне девичий смех, а затем приглушенный голос Ивана Долгорукого.

– Катька, веди себя прилично, – прошипел Иван, и я обернулся, чтобы посмотреть, кого это он отчитывает.

Набросился Долгорукий, как оказалось, на свою сестру Екатерину, которую вроде бы не должно было здесь быть, или я ошибаюсь? Я узнал ее, потому что мельком видел портрет княжны. К тому же мне было любопытно посмотреть на ту, с кем меня практически обвенчают. Красивая, но все же не в моем вкусе. Так должна она была тут быть или нет? Не помню. Ну, я тот еще знаток истории. Хотя какая сейчас разница, должна или не должна, она здесь, и это значит, что меня не с ней потащат знакомить в родовое поместье Долгоруких ближе к осени. Екатерина Долгорукая тем временем вспыхнула и недовольно посмотрела на брата.

– Я правильно себя веду, к тому же мы с графом практически помолвлены.

– Помолвка еще не состоялась, так что не выставляй меня на посмешище, и так… – Иван не договорил, потому что, почувствовав мой взгляд, поднял глаза и, замолчав, поклонился.

Я кивнул в ответ и направил гнедого по тропинке. Свита тут же последовала за мной. Рядом с Екатериной скакал молодой человек, одетый явно не по погоде. Во всяком случае, расшитый серебром кафтан и широкополая шляпа мало способствовала комфортному пребыванию на улице в такой мороз. Он кутался в плащ, но видно было, что улыбается этот щеголь через силу, потому что щеки замерзли и мышцы лица просто не слушаются своего хозяина. Я сделал знак рукой, подзывая к себе Репнина, который волей-неволей вынужден был присоединиться к охоте, но так как и лошадь, и амуниция достались ему по остаточному принципу, своих-то у него в Лефортовском дворце не было, не успел перевезти, то и плелся он в конце колонны, пребывая от этого в дурном расположении духа. Увидев, что я зову его к себе, Репнин встрепенулся и тронул поводья. Краем глаза я отметил, что Елизавета мило кокетничает с Шереметевым, а тот не знает, куда деваться от такого пристального внимания цесаревны, которая до того момента, как увидела его, одолевшего матерого волка, не обращала на мальчишку – дружка детства ее племянника, никакого внимания. Я криво усмехнулся. Петру гарантирован бешеный успех среди дам, на некоторое время. Ничего не поделаешь – это основной инстинкт самки, выбирающей лучшего, сильнейшего самца.

– Государь, ты звал меня? – Репнину наконец удалось пробиться ко мне сквозь плотный строй придворных.

– Звал, Юрий Никитич, – я повернулся вполоборота к Долгоруким и иноземцу, которого так явно не жаловала наша зима, и кивком указал на него Репнину: – Кто такой?

– Не знаю, государь, – Репнин сжал губы. Естественно, он не знал. Он же при мне без году неделя, а в Вятском полку не слишком много возможностей весь свет узнать в лицо да по имени.

– Ну так узнай, – я раздраженно глянул на него. – Ты мой адъютант али так, постоять рядом захотел?

– Слушаюсь, государь, – Репнин отъехал от меня в сторону, чтобы потихоньку разузнать про этого графа, за которого Екатерина Долгорукая собралась замуж.

– Граф Меллезимо, родственник австрийского посла. В настоящем – секретарь посольства при своем родиче. – Я резко повернулся, гнедому не понравилось такое обращение, и он тряхнул головой, показывая свое недовольство. Поглаживая по шее строптивого коня, я снова повернулся к Репнину, но на этот раз куда медленнее. – Поговаривают, что происходит он из дель Карретто.

– Надо же, целый маркграф, – протянул я, уже с большим любопытством поглядывая на замерзшего потомка Алерама. – Ну, по голубизне крови он вполне пригоден в качестве мужа княжны. Не вижу в этом браке никакого мезальянса, потому буду ратовать за него. Да и Катерина вон как светится, на его сопливый нос глядючи.

Почувствовав, что у меня стремительно поднимается настроение, я тронул поводья и послал гнедого, которому уже надоело плестись шагом, рысью.

– О, ваше императорское величество, – со мной поравнялась миловидная дама, чья амазонка была подбита песцом, а голову украшала лисья шапка. Дама была красива и, похоже, не лишена ума, раз догадалась надеть нечто теплое. – Это было такое восхитительное зрелище. У меня сердце едва не остановилось, когда этот молодой офицер соскочил с лошади и пошел прямо на волка, с голыми руками.

– Этот молодой человек – граф Шереметев, мадам, – ответил я, сдерживая бег гнедого и улыбаясь краешками губ. – И вот, теперь вы знаете его имя, а я все еще остаюсь в неведении относительно вашего.

– Джейн Гудвин, леди Уорд, ваше императорское величество. Меня представляли вам на балу в посольстве Польском, но вы, конечно же, не запомнили, – она ослепительно улыбнулась, я же едва не свалился с лошади, потому что осознал, что мы говорим по-английски. Натянув поводья, я еще больше сбавил ход своего гнедого, внимательно рассматривая англичанку.

– Леди Уорд, будьте уверены, сейчас я точно вас запомню. И что же заставило вас составить мне компанию?

– О, я всего лишь говорящее письмо, – она снова заулыбалась. – Мой супруг, лорд Уорд, не любит охоту, и, зная мое увлечение, он великодушно позволил мне поучаствовать в этой.

Но с одним условием, он попросил меня попытаться приблизиться к вашему императорскому величеству, чтобы нижайше спросить вас о судьбе прошения наших славных купцов, взывающих к милостям императорского дома.

– Лорд Уорд, – я задумчиво свел брови, – лорд Уорд. Нет, не помню. Не помню я посла короля Англии Георга Второго по имени Уорд. Постойте, я же вообще никого, кто вручал бы мне верительные грамоты от его величества Георга Второго, не помню. Вот же какая незадача. Но раз лорд Уорд уже здесь, я могу принять его, и он сам уточнит, какое именно послание имеет в виду. И могу ли я спросить, означает ли сие, что английский двор признал наконец Россию империей и наши отношения начали стремительно улучшаться?

– Я не… я не могу ответить на ваш вопрос, ваше императорское величество, – англичанка явно растерялась.

– В таком случае о каком рассмотрении послания английских купцов может идти речь, если его величество Георг Второй даже не соизволил прислать посла с верительными грамотами, мадам? – я остановился и пристально посмотрел ей в глаза.

Она вздрогнула и смотрела на меня, как кролик на удава.

– Но князь Меншиков…

– Вы где-то увидели здесь князя Меншикова? – я жестко усмехнулся. – Если вашему супругу так нужен он сам или его совет, то я вполне могу составить ему экскурсию к месту пребывания Александра Даниловича, к тому же лорд Уорд никаких грамот, утверждающих его привилегии посла, мне так и не предоставил, а значит, эти самые привилегии на него не распространяются. А теперь прошу извинить меня, мадам, но дела не ждут. – И я, довольно грубо отвернувшись от растерянной женщины, пустил гнедого сразу в галоп. Конь явно застоялся, потому что с довольным ржанием бросился по белой дороге, поднимая за собой белый туман, все увеличивая скорость и оставляя свиту далеко позади.

Ворвавшись в Лефртовский дворец, я начал метаться по кабинету, тщетно пытаясь понять, что же меня так разозлило.

– Государь, что произошло? – Я резко обернулся и, увидев стоящего на пороге Репнина, остановился.

– А скажи-ка мне, Юрий Никитич, с каких это пор ко мне запросто могут приставать с нелепыми разговорами все, кому это только заблагорассудится? – Я почувствовал, как капля пота потекла у меня по щеке, и сорвал с головы шапку, потому что я даже не переоделся, а так и начал круги нарезать, одетый в теплый тулуп и меховую шапку. Хорошо хоть, перчатки снять догадался. Шапка полетела на стол, но голова под опостылевшим париком все равно потела. Репнин хотел было что-то сказать, но я ему не дал ни слова вставить. – Мне, императору Российскому, какая-то захудалая дворяночка может вопросы провокационные задавать? Что за обращение британских купцов? Почему я о нем даже не слыхивал? А может быть, кто-то за моей спиной с иноземцами шашни водить себе позволяет?

– Государь Петр Алексеевич…

– Молчи. Лучше сейчас помолчи. – Голова под париком жутко зачесалась, и я сорвал ненавистный мне предмет, бросив его на пол. – Где Остерман? Куда этот хитрый лис подевался?

– Мне его найти? – Репнин приподнял бровь. В его взгляде сквозила тонкая ирония.

– Найти и попросить прибыть ко мне. И, Юрий Никитич, найди Ушакова. У меня для него тоже дело найдется. – Я почувствовал, что начинаю понемногу остывать. Правильно, нечего вздрюченным пытаться у своих хитрож… очень хитрых временщиков пытаться что-то разузнать. Тут нужна абсолютно холодная голова. – Что наши уважаемые члены священного Синода делают? – я решил немного поменять тему.

– Сидят в разных комнатах, не разговаривают. Уж очень у них встреча бурная случилась, – Репнин усмехнулся.

– Насколько бурная? – я не смотрел на своего адъютанта, гипнотизируя взглядом идиотский парик.

– До рукоприкладства не дошло, но в бороды друг другу едва не вцепились.

– Плевать, у них времени до первого сентября есть, не дольше, – я поднял глаза и посмотрел на Репнина. Меня просто убивала собственная беспомощность, невозможность стукнуть по столу и приказать делать хоть что-то из того, что я хочу. Приходится постоянно лавировать, а это существенно снижало скорость принятия решений. – Репнин, найди мне это проклятое прошение и приготовь список послов, которые сейчас в России трутся от иноземных королевств. Чудится мне, что не обходится без их влияния, ох не обходится, – я покачал головой.

Репнин внимательно смотрел на меня. Долго смотрел, затем склонил голову.

– Сделаю все так быстро, как смогу, государь, – он пошел к двери, но, когда рука его уже легла на ручку, остановился и обернулся. – Тут я письмо с оказией от приятелей из полка своего получил. Просятся они у меня погостить в отпуске, коий наступил так негаданно. Вот только я же теперича здесь обитаю, и как быть, совсем не знаю, – он вопросительно посмотрел на меня.

Я же замер, боясь спугнуть удачу. Вятский полк никому из временщиков не подчинялся.

Я вообще не помню, кто там командиром сейчас был.

– И сколько друзей твоих хочет отдохнуть в Первопрестольной?

– Да рота всего лишь, – Репнин продолжал смотреть на меня, что-то обдумывая.

– Рота, говоришь? – Он кивнул. Я же осторожно продолжил: – Да тут места-то полно, можешь друзьям своим отписать, что и две роты вполне можно разместить на отдыхе. Что же может быть милее сердцу настоящего воя, как не отдых в кругу друзей верных? – Репнин снова кивнул и улыбнулся. Когда он вышел, я поддался чувствам и пнул все еще лежащий на полу парик. – Митька!

– Да, государь, изволишь чего?

– Сейчас же собери все мои парики и сожги их к чертовой матери. А мне сбитня приготовь, – отдав распоряжение, я сел за стол и придвинул к себе бумаги по налогообложению и чистый лист, приготовившись набросать приказ о новой переписи населения Российской империи.