Глава 17

Я стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как внизу препираются Репнин и Михайлов, выясняя, кто виноват в том, что я оказался в ночном лесу один, и каким образом они меня вообще потеряли. Когда я задал им этот вопрос в лоб, то они клялись, что будто кто-то глаза им отвел: вроде бы вот он я, кого-то явно углядевший, а потом раз, и словно кто платок на голову набросил. И самое главное, ни одному из них даже в голову не пришло, что я могу элементарно заблудиться. То же самое, скорее всего, и с женишком произошло, покрутился он, покрутился в домике и ни с того ни с сего рванул домой, твердо уверенный, что Катька не придет. Ну тут пускай Ушаков следы умысла ищет, это его непосредственная работа, между прочим. Я же пока о Екатерине думать буду. Она ведь ключевая фигура в смерти Петра, как ни крути. Ведь именно с ней он поперся на какой-то праздник, то ли ярмарку, то ли еще какие народные гуляния, и в этом идиотском камзоле сильно простудится, а там оспа и привет.

Что же мне все-таки с ней делать? Предложение я так в охотничьем домике и не сделал, сказал, что разберемся. Перечить мне не стали, все равно во всем ее в итоге обвинят. Как бы это ни было несправедливо, но в это время в подобных ситуациях виноватой всегда считалась девушка, без исключений. Даже если ее взяли силой. Таковы правила игры, и только от порядочности мужчины зависит, что с ней в дальнейшем станет. Да, осадок остался, как бы Долгорукие пакостить раньше времени не стали. Знать бы еще точное время, когда эти прожжённые твари свои «Кондиции» для курляндской герцогини напишут. Но я не помню, до смерти Петра это было или уже после, а и помнил бы, ничего это не решало – все равно изменения от написанного проглядываются в каждом моем шаге. Точно знаю лишь дату смерти, я ее высчитал, прикинув дни после возможного обручения – в ночь на девятнадцатое января.

Сейчас княжну осматривал Бидлоо, который перед этим долго сокрушался над моей раной, но нашел ее достаточно чистой. Еще бы она не была чистой, когда на нее пол-литра бренди вылили.

– Государ, как бы деликатно это сказат.

Я продолжал смотреть в окно.

– Она беременна? – голос звучал достаточно равнодушно, мне действительно было наплевать и на Катьку, и на ее еще не родившегося ребенка.

– Откуда вам… о-о-о… – Бидлоо замолчал, словно давая понять, что прекрасно понял, что к чему.

– Ничего ты не понял, Николай Ламбертович, ничего ты не понял, – я повернулся к нему лицом. – О состоянии княжны молчи, иначе перед Ушаковым Андреем Ивановичем за слишком длинный язык отвечать придется.

– Государ, как можно… – хорошо возмущается, мне даже понравилось.

– Полно тебе, Николай Ламбертович, я не хотел тебя как-то недоверием обидеть, да, как говорится, доверяй, но проверяй. Можешь отдыхать, Николай Ламбертович, надеюсь, тебе никого сегодня пользовать больше не придется.

– Завтра не забуд перевязку, государ.

– Не забуду, а забуду, так ведь напомнишь, – я снова повернулся к окну. В голове стоял вакуум. Что делать? Жениться или нет? Или все же поговорить с Катериной, как планировал перед тем, как приехал сюда? Наверное, нужно все же поговорить. Она меня избегает, но ничего, вечером в комнату к ней проберусь. Нашей репутации уже ничто не повредит.

– Государь Петр Алексеевич, к тебе де Лириа просится, – Репнин зашел, как обычно, забыв постучаться. Почему-то именно сейчас эта его дурная привычка вызвала во мне глухое раздражение. Развернувшись, я, нахмурившись, решил его отчитать.

– Да доколь уже… Ого, – я прервался, рассматривая просто великолепный бланш, который красовался на его правом глазу, начавшем уже отекать. А ведь еще буквально полчаса назад ничего подобного на лице моего адъютанта не было. – Решил экономию казне на свечах сделать? Похвально, а нужно ли? – Молчит, набычился только. – Кто хоть прав оказался, выяснили?

– Ежели про Михайлова спрашиваешь, то у него на двух глазах фонари, в темноте сейчас точно не заблудится и охраняемую персону не потеряет, – мрачно ответил Репнин.

– Вот что, надо бы и взаправду что-то навроде личной охраны императора сотворить. Полагаю, что по числу батальона будет как раз достаточно. Пусть называются… хм, – я постарался вспомнить, какого гвардейского полка еще не существует. – Вот, Императорским лейб-гвардейским полком, состоящим неотлучно при императоре и семье его. Переводом оформи обе ваши роты, командиром пока тебя назначаю, в звании полковника, но тебе времени заниматься полком не будет, так что сразу ищи заместителя толкового. Вон хоть Михайлова. Да звание до поручика ему поднять надобно. Людей вы знаете, подберете таких, в чьей верности никаких сомнений быть не может. Да и отправь Михайлова к Ушакову. Охрана императорской семьи особых навыков требует.

– Это небыстрый процесс, дай бог к февралю уложиться, – Репнин уже что-то писал, вытащив лист из сумки, наподобие курьерских, которую в последнее время таскал с собой почти постоянно. – Ты полностью доверяешь Ушакову, Петр Алексеевич?

– Разумеется, нет, – я даже фыркнул от такого предположения. – Как я могу доверять тому, кто отца моего со света божьего сжил? Только вот его ненависть к Верховному тайному совету гораздо превышает возможную неприязнь ко мне. Тем более что я-то ничего плохого Андрею Ивановичу не делал, наоборот, обласкал со всех сторон.

– Тогда к чему такая спешка в создании полка? – Репнин посыпал бумагу песком, чтобы быстрее высохла, и скатал в трубочку, которую засунул в свою сумку в отдельный карман.

– Надоело постоянно подпрыгивать, думая, кого из преображенцев, к примеру, вон Елизавета в свою опочивальню зазвала, и не станет ли этот преображенец генератором очередного бунта. Единая будет охрана. С единым патроном – самим императором, и с докладами ежедневными, и сменами постоянными, чтобы не терлись при одной персоне одни и те же лица. Мне о государстве думать надобно, а не о том думу думать, что там опять Верховный совет замыслил. А ты с чем пришел? – я опомнился, вспомнив, что Репнин пришел с каким-то докладом.

– Так де Лириа к тебе просится. Пустить али в шею гнать?

– Гнать в шею послов, которые так щедры к нашим нуждам – дурной тон. Так что зови, послушаем, чего он наговорить хочет.

Де Лириа был как всегда безупречен. Я смотрел на его танцы с бубном весьма положительно. Когда все формальности были соблюдены, этот испанец французского происхождения вытащил из отворота на рукаве небольшой кусок ткани весьма невнятного цвета, в которой я узнал деним.

– Что это? – я указал рукой на ткань, а затем пристально посмотрел на посла.

– Это образец ткани, сотканной весьма странным способом, – охотно ответил де Лириа. – И я точно знаю, что в моей стране этот образец сочли бы браком и наказали ткача, весьма неприятным методом, за порчу дорогого материала. Но ваше императорское величество сочло сочетание плетения в этой ткани приемлемым для некоторых элементов одежды.

– Откуда вы все это узнали? – резко прервал я посла. Вообще-то мой эксперимент не являлся тайной, но интерес иностранцев к моим мануфактурам стал довольно неприятной неожиданностью.

– А разве это большой секрет? – де Лириа очень натурально удивился.

– Нет, не секрет, так что вы хотите, господин де Лириа? – я уже привычно наклонил голову, пристально глядя на него.

– Вы очень прямой, ваше императорское величество, – в голосе посла послышался легкий упрек.

– Это плохо?

– Это необычно, – посол вздохнул. – Я хотел бы узнать, вы будете продавать эту ткань?

– Почему вас это интересует? Это же всего лишь брак, который я не хотел пускать в утиль. Вы сами сказали, что за такое наказывают ткачей. А моя казна не настолько богата, чтобы терпеть подобные убытки, у меня же нет колоний в Америках, богатых золотом и серебром, – я позволил себе слегка улыбнуться. – Да и от наказания ткача я ничего, кроме определенного удовлетворения, не получил бы, а вы знаете, сколько стоит выучить ему замену? – Де Лириа поморщился. Я уже его до печенок достал, жалуясь постоянно на свою вопиющую бедность и неспособность чем-то помочь добрым соседям. Вот… хотел бы, прямо до икоты, но не могу, сам с хлеба на соль перебиваюсь.

– Я видел изделие из этой ткани. Ваши моряки, которые участвуют в пошиве, выбрали весьма необычный фасон, но довольно практичный.

Я кивнул. Морячки первыми определились с выбором. Сейчас я одену один корабль в новые штаны и, если нареканий не будет, пущу на госзаказ. Получилось действительно оригинально и весьма необычно, потому что штаны удлинились, ушли с ног идиотские чулки с подвязками, зато сами штаны снизу могли подтягиваться и фиксироваться к щиколоткам. А вообще модель напомнила мне чем-то брюки-карго, тем более что грубая ткань для них подходила.

– Один из них имеет приятеля на корабле «Санта-Мария», зашедшего сегодня в порт.

Понятно. Приятель похвастался штанами, продемонстрировал карманы, а испанский морячок, пощупав ткань, задал вопрос, а почему это мы в более жаркой стране ходим в парусине, а эти варвары в чем-то менее плотном и жестком, но довольно прочном и удобном? Да еще и дешевом. Новая ткань обходилась из-за особенностей плетения на треть дешевле той же парусины.

– Так что вы ответите мне насчет продаж, ваше императорское величество?

– А почему вы спрашиваете об этом у меня?

– Потому что у государства монополия на данные товары, разве нет? Бритты очень недовольны сложившимся положением дел, но вы в своем праве, ваше императорское величество, – и он отвесил глубокий поклон, как бы извиняясь за то, что отвлекает такими пустяками от действительно важных дел, очередной охоты например.

– Я пока не могу обсуждать эти вопросы. Я еще не получал никаких отчетов о прохождении эксперимента. Но как только мы примем окончательное решение о судьбе этой ткани и бедного ткача, то сразу же сообщим вам, господин де Лириа, самому первому.

Если мое, сказанное совершенно намеренно королевское «мы» и резануло слух посла, то вида он не подал, зато сразу же понял, что аудиенция окончена. Нет, нашим придворным до подобной гибкости еще далековато. Иных если прямо не пошлешь, сами не додумаются уйти.

Когда дверь за де Лириа закрылась, я сел в кресло и задумался. Все то время, пока шла аудиенция, мы с послом стояли, при этом я продолжал стоять возле окна, используя подоконник как опору для поясницы, де Лириа же стоял посреди кабинета. Но эта тактика всегда играла положительную роль, потому что посетители обычно не задерживались, если не могли ни на минутку присесть. Мне-то пока без разницы, мне на днях четырнадцать исполняется, а вот людям в возрасте далеко не все равно.

То, что я сказал де Лириа, было правдой, я, пока не закончится испытательный период, ни за что не отдам команду на массовое внедрение. Но тут все понятно, я ученый, привык доверять только проверенным данным, причем неоднократно и желательно перепроверенных лично. То, что ткань кого-то заинтересовала, мне, если честно, понравилось. Интересно, патентное право уже работает или я бегу впереди паровоза? Да даже если не работает, что мешает мне стать первопроходцем? Ничто не мешает. Так что можно пока на штангенциркуле, который «мой дед» изобрел, опробовать. А потом на телеграфе, когда он заработает. Я слишком прижимистый, чтобы кому-нибудь что-нибудь дарить просто так на халяву. Вон, де Лириа уже это понял. А у меня в Лефортовском дворце даже заведена специальная полка в кабинете, для драгоценных табакерок, такой вот непрозрачный намек себе любимому о бренности нашего существования. Французы пока тормозят, но там, как я уже понял, посол подкачал. Вот пришлют Шетарди, и можно будет поработать. Тот еще тип, зато умен и зело сообразителен. С ним нужно ухо востро держать будет, но и весьма интересные прожекты составить можно. Австрийцы в своем репертуаре, пока пыжатся, наверное, считают, что ради матери я им чем-то обязан. Ага, хрен им по всей морде. Я не должен никому и ничего. Где они раньше были, когда всеми брошенный ребенок так нуждался в обычной компании? А теперь пускай попрыгают, я вон Ушакова приблизил, потому что считаю это выгодным. Да я на Катьке без проблем женюсь, если посчитаю, что этот шаг будет оправдан и принесет множество дивидендов. А все потому, что я привык работать на результат. Мне простое участие не интересно. Правда, руки у меня пока связаны практически морским узлом, но ничего, девятнадцатого января все так или иначе решится. Пока же с иностранцами было все более-менее ровно. Даже шведы не бухтели, хорошо от деда отхватили, пока еще в себя не пришли, родимые.

Англичане что-то молчат, и вот это конкретно напрягает. Мутят они воду, как пить дать.

– Государь, Ушаков донесение прислал.

Я даже не посмотрел на Репнина, а просто взял нож для бумаги и быстро вскрыл письмо.

Так, и что нам пишет Андрей Иванович? Ага, всех виновных в погроме немецкой слободы наконец-то отловили, теперь идет дознание. Долго же они, надо попенять Андрею Ивановичу. Так, чем оправдывается? Половина из гренадеров Ивана Долгорукого – это что, оправдание? Я схватил лист и принялся писать, делая акцент на том, что перед законом все равны и никого нет, кто был бы равнее. А четкое соблюдение законов мне ой как пригодится именно в стремительно наступающем январе. Происшествие, по поводу которого я сейчас журил Ушакова, случилось в мае. Немецкая слобода заполыхала, огонь быстро распространялся. Я принял решение организовать посильную помощь, потому что сами жители слободы не справлялись. Помощь пришла вовремя, в этом я молодец. И Репнин молодец, и Юдин, который быстро метнулся и в кратчайшие сроки собрал спасательную команду. За что был пожалован премией. Звания я не дал, потому что парень всего лишь свою работу выполнял. Вот премию за оперативность заслужил, это да. Вообще те, кто попал вольно или невольно в мое индивидуальное рабство, быстро поняли, что для того, чтобы получить хоть что-то существенное, нужно работать, чтобы жилы от натуги трещали, так что они не в претензии. В общем, пожар погасили быстро, но мне пошли жалобы на то, что многие так называемые спасатели, пользуясь плачевным положением жителей, занимались откровенным грабежом. Я в такой ярости уже давно не был. Ушаков взял это явно полицейское дело под контроль, потому что оно явно на каком-то этапе застопорилось. Да, с созданием полиции надо что-то быстро решать, иначе Андрей Иванович у меня от натуги сдохнет. И вот теперь дело почти завершено. Осталось провести дознание и устроить публичные казни. Я поморщился. Вообще я в душе отношу себя к пацифистам, но тут по-другому никак нельзя, такие вещи нужно пресекать в зародыше.

Так, что дальше? О-па, бунт ткачей в Голландии, причем всех? Потрясающе. Вот где поле непаханое. И этот бунт вполне подойдет, чтобы Ушаков и его выкормыши слегка потренировались за рубежом нашей необъятной работать. Ну а что, им можно постоянно нашу оппозицию во все времена поддерживать, а мы чем хуже? Вот и начнем понемногу, с голландских ткачей. Пускай наши агенты разузнают потихоньку, чего товарищам не хватает и можем ли мы им посильную помощь в их нелегкой борьбе с нечеловеческими условиями существования оказать. Я даже руки потер от предвкушения и тут же принялся набрасывать указания Андрею Ивановичу. Бунт ткачей страны, поставляющей Англии ту же продукцию, что и мы, должен заставить бритов пошевелиться в принятии решений, которые весьма для нас важны.

Так, а вот это не слишком хорошо. Англия хочет замириться с Испанией, закончить их вялотекущую войну, и Георг Второй уже послал послов для обсуждения с испанцами этого вопроса. Дьявол, вот на этот уровень нам пока замахиваться рановато. Ладно, пока на ткачах потренируемся.

Больше ничего интересного в донесении не было. Запечатав письмо, я крикнул Репнина и отдал ему, с наказом передать Ушакову лично в руки.

Когда адъютант ушел, я глянул в окно. Ого, уже смеркается. Я, кажется, ужин пропустил. Но есть не хочется, а хочется поговорить с Катериной.

Выйдя в коридор, я столкнулся с Михайловым. Вид его фонарей впечатлял, как и решительный взгляд. Вообще, лично я в том, что меня плохо охраняли и потеряли на охоте, ничего криминального не видел. Насколько я помню, еще дед где-то болтался без надзора, вообще по заграницам, да улепетывал на лошади, пугая девок своим исподним, во время стрелецкого бунта, так что это всего лишь общепринятая практика в Российском государстве, с которой я и хочу покончить, создав особый полк.

– Государь, – по его знаку ко мне выдвинулись двое будущих гвардейцев. Но вот прямо сейчас мне его опека была не слишком нужна.

– Оставь, Кузьма Алексеевич. Я всего лишь пройтись решил, ноги размять.

– Так они не помешают тебе, государь, – упрямо проговорил Михайлов. – Им тоже прогуляться не помешает, ноги размять.

Тьфу, вот заставь дурака Богу молиться, как говорится.

– Ой, похоже, мне в уборную нужно, что-то живот прихватило. Отменяется прогулка, – и я юркнул в свою спальню. Гвардейцы, я их буду так называть, чтобы не ошибаться, ото шли на свои места, а Михайлов снова устроился на диванчике в гостиной, объединяющей мои апартаменты. – Митька, – позвал я шепотом своего личного слугу.

– Чего изволишь, государь.

Я наклонил голову, задумчиво глядя на Митьку, который отложил в сторону какую-то книгу и подошел ко мне.

– Что читаешь? – мне было не просто любопытно. Меня практически разрывало от любопытства.

– «Рассуждения о методе», – ответил Митька, а я с трудом подобрал брякнувшуюся на пол челюсть.

– И все понимаешь, что пытается месье Декарт донести до наших скорбных умишек?

– Ну да, там все понятно и дюже интересно, – кивнул Митька.

Я решил пока абстрагироваться от этой картины и, подойдя к нему ближе, прошептал:

– Мне надо незаметно выйти, а потом вернуться. Помоги через окно спуститься.

Митька поджал губы, и я по его глазам прочитал, что он думает об этой авантюре, но мне было жизненно важно встретиться с Катериной Долгорукой именно тайно, чтобы никто не узнал об этой встрече. Я насупился, и Митька, еще больше поджав губы, пошел делать веревку из простыней.

Спуск был довольно простым. На внешней стене дворца было множество выступов, за которые легко можно было ухватиться руками и встать ногами. Небольшое неудобство доставляла лишь раненая рука, если бы не она, то мне бы даже веревка не понадобилась.

Довольно быстро достигнув земли, я начал пробираться к той половине дворца, которую занимали сами Долгорукие. Оставалось вычислить окно комнаты Катерины. Я приготовился ждать столько, сколько потребуется, чтобы получить хоть какой-то знак. Но тут в который раз за этот день получил потрясение, когда одно из окошек открылось и из него вылетела точно такая же веревка из связанных вместе простыней, по какой я буквально только что спускался. Вниз на землю полетел плотно связанный узел с вещами, а вслед за ним из окошка вылезла женская фигурка и принялась куда осторожнее, а главное, медленнее меня спускаться вниз. Похоже, кто-то собрался драпать. Дождавшись, когда ей до земли останется совсем немного, я вышел из своего убежища в кустах и подхватил спрыгнувшую на землю девушку. Она начала отчаянно сопротивляться и вырываться, но я закрыл ей рот ладонью и прошептал в ухо:

– Можно узнать, куда это собралась будущая императорская невеста?

Катерина обмякла в моих руках и смотрела испуганным зайцем, задрав голову, потому что была намного ниже меня. Пожалуй, это идеальный момент, чтобы наконец поговорить по-взрослому.