Глава 24

Хотелось прыгать и бегать кругами. Меня похищают?! Мой рассудительный, оксфордского роду и племени царевич влез на балкон и хочет тайком жениться?! Это же безумство! Боже, Боже! Да я даже в лучших сценариях себе такого представить не могла! Чтобы он это сделал ради меня! Чтобы он… он… Он самый лучший! Мой герой! И не лгать обещал! И кричать потише!

Я не удержалась и подпрыгнула от радости, перевернула корзинку, розовые розы обиженно коснулись головками ковра. Я их вернула в вертикальное положение и, выбравшись из цветочного плена, закружилась по просторной части гостиной, расставив руки. Полы пеньюара во все стороны. Пилон бы сюда, я б ещё не так раскрутилась!

Ура! Он меня любит! По-настоящему! Настоящее не придумаешь! Ур-р-а-аа!

Кажется, от таких новостей и переполняющих меня чувств даже моё отражение в зеркале похорошело и расцвело. Совершенно непристойное отражение в полупрозрачном пеньюаре! Не помню, когда мы его покупали с бабушкой Алико. Но в дорожную сумку она его предусмотрительно положила. Какая же она молодец! Я покрутила бёдрами, как на занятиях по пилону и тут же остановилась в замешательстве.

Всё-то замечательно, а бабушка не обидится?

В коридоре раздались грузные шаги, что-то скребнуло у двери, и на пороге появилась бабушка Алико собственной персоной. Как всегда, в чёрном балахоне, с бежевым кашемировым палантином на плечах и с любимой сумкой Гуччи в руке. Судя по теням под глазами, она явно устала. Я запахнула халатик, хотя приличнее от этого он не стал, и бросилась к ней.

— Бабушка!

— О, мой сердце! — воскликнула бабушка Алико, словно не ожидала меня увидеть. — Ты до сих пор не спишь? Почему? Меня ждал?

— Д-да, — соврала я и покраснела.

Вот и повод спросить лично: а не обидится ли…

Но, погодите, там же Андрюша! Через двадцать, даже семнадцать минут он будет ждать меня у ворот! Что же делать? Что делать?!

Я почувствовала себя виноватой и счастливой одновременно, потому и улыбка вышла кривой, как у Джокера-паралитика.

— Мой золотой девочка! — растрогалась бабушка, окинула меня оценивающим взглядом, остановилась на припухших, ещё горячих от поцелуев губах и добавила с улыбкой: — Сразу видно, что ждал!

И чтобы не врать больше, я кинулась её обнимать. Тем более, что на самом деле хотелось это сделать.

— Я скучала по тебе, бабушка, — на этот раз совершенно искренне сказала я.

— И я по тебе, мой сердце!

Как же хорошо было чувствовать её толстенькое, доброе тепло, уткнувшись в большую грудь и светлый кашемир! От бабушки снова пахло пряниками. Имбирными. И Шанелью.

А, может, рассказать ей всё? Она же любит меня и поддержит! А вдруг нет? Если она действительно посмотрела на моего царевича и решила, что «нет, не подходит он драгоценный внучка», и препятствия чинила вовсе не потому, что хотела его проверить? Да, она так ему и сказала наверняка. А вдруг он нагрубил ей, разозлившись? Он же может. О, нет, тогда бабушка точно будет против! А я их обоих люблю, и Машеньку…

Я вспомнила похожее на меня крошечное кудрявое чудо, и оно перевесило. Я категорически не могу ни от кого отказаться! Поэтому я вздохнула глубоко, поцеловала бабушку в щёку и спросила, пытаясь выглядеть спокойно:

— Много дел было, бабуля?

Бабушка махнула рукой и, подобрав юбки, грузно уселась в кресло.

— Вах, много, мой сердце! Этот чёртов совет — стадо баранов в галстуках! Долбил мой мозг! Пытаются мне условия диктовать! Будто не знают, кто главный! Мой компания, что хочу, то и делаю! Хочу продам, хочу в горошек покрашу, вайме!

Я села подле неё на пуфик.

— А что они хотят?

— Американский инвестор хотят! Чёрта им в аджику, а не инвестор! Для грузинский бизнес американец не нужен! Я уже жалеть, что на ГФБ вышел! А они теперь в Лондоне акций продавать хотят, вайме! — несколько следующих слов относились к непереводимому грузинскому фольклору. — Возомнили о себе, члены правления! Фигли-мигли это, а не члены!

Я взяла её за руку:

— А что такое ГФБ, я забыла…

— Грузинский Фондовый Биржа. Пришлось этих клоунов директорами сделать! Так положено. Я их для галочки в кресло посадил, а они права качать! Вах! — бабушка снова сжала кулак так, что перстень сверкнул бриллиантом у меня перед носом.

Хорошо, что не в глаз…

— И все против тебя?

— Не все. Уго наш не был. Но он серый змей… Ещё два член пока нормальный. Остальных будто в попа шмель ужалил! — затем снова пошли грузинские витиеватости.

— А зачем тебе инвестиции нужны были, бабушка? Разве бизнес плохо идёт? У вас тоже кризис?

— Зачем кризис? Развиваться надо, понимаешь, чтобы всегда был хорошо! Ассортимент, объём, продажа расти. Я не жадный, я за прогресс! В Имеретия хотел ещё один завод ставить. Пусть весь заграница наш вино и чача пьёт! Чистый, как слеза! — бабушка снова взвинтила палец в потолок и вдруг покривила носом. Глянула мне за спину и округлила глаза: — Вах, роза! Зачем столько?

— Гига подарил, — пожала я плечами, — в знак дружбы.

— Вот прохвост, — легко рассмеялась бабушка Алико, словно только что не кипела от ярости. — Всегда был хитрый, за то и держу. Левый мой рука, на правый не тянет. Никто не тянет, по правда! Но Гига… Глянь-ка, как разошёлся! Решил, ты в обморок упасть и подумать, что он — Нико Пиросмани…

— А при чём здесь грузинский художник? — удивилась я.

— Вайме, песня «Миллион алых роз» знаешь?

— Конечно!

— Он как раз про сумасшедший влюблённый Нико Пиросмани. Так он любил один артистка, так любил, что квартиру продал и цветы купил.

— Не слышала об этом… — опешила я.

— Гига дом не продал, не бойся, — продолжала веселиться бабушка и похлопала меня по плечу. Затем осмотрела с прищуром, снова остановилась взглядом на губах и спросила: — А тут не Гига у тебя был случайно, мой сердце?

— Нет-нет, — прикрыла рот пальцами я, мои щёки налились жаром.

— Никто не обижал тебя, Кати?

— Н-нет, — улыбнулась я и скользнула взглядом на циферблат громадных напольных часов, похожих на башню. Время утекало, как кипящее молоко из кастрюли. Оно уже пузырилось и пахло подгоревшим. Секунды поджаривали мне пятки, как раскалённые угли, а руки холодели от стыда и волнения.

— А-а, понял, — подмигнула мне бабушка, но ничего больше не сказала. Ещё раз принюхалась и снова скривилась. — Не люблю я розы! Не мог орхидеи подарить, что ли? Тебе нравятся орхидеи?

Не понимая, к чему она клонит, я выдохнула:

— Я ромашки люблю. — И снова подумала об Андрее, у меня все бёдра нетерпением искололись. — Бабушка, а ты спать не хочешь? Уже далеко за полночь. Ты устала, наверное…

Она потеребила ухо с внушительной серёжкой и признала:

— Хочу. Сейчас и будем.

Я в панике подумала про нашу пахнущую совсем не пряниками кровать, взбитую, как сливки к торту, а ещё сколько нужно будет ждать, пока она заснёт. То, что бабушка Алико ляжет спать здесь, я не сомневалась — ведь это её личные апартаменты. Одеваться придётся на скорую руку и бесшумно, может, даже в коридоре? Как неловко! В висках пульсировала кровь, адреналин зашкаливал и боролся с пузырьками стыда. Я с семнадцати лет себя так не чувствовала, когда пыталась на дискотеку ускользнуть в тётином платье. За это была лишена любимой книжки и шоколадок на неделю… Но ради моего царевича я и не так рискну!

Бабушка громко вздохнула, осмотрелась и сказала:

— Только тут я спать не буду. Пахнут! — и скривилась снова так, будто это были не розы, а отходы рыбного производства. Она поднялась с кресла и подхватила с ковра свою сумку. — Пойду, займу свободный номер этажом выше. Всё равно гостиница пустая. Ни туристов, ни черта! После ваших майских, как жаба языком слизал.

Захотелось её расцеловать, что я и сделала.

— Вах мой сердце, столько в тебе любовь! — засияла бабушка Алико. — Такой сокровищ, мой внучка!

А я заволновалась. Что она подумает, если обнаружит утром пустой номер? Чрезвычайно не хотелось её расстраивать. Я отступила назад и вскинула на неё глаза.

— Бабушка!

— Что, мой сердце?

— Бабушка, — у меня во рту пересохло. — Знаешь, мы с тобой так мало знакомы, но ты такая добрая! И я тебя уже люблю. На самом деле…

— Вах, мой девочка, — бабушка опять стиснула в объятиях так, что продолжение фразы запнулось у меня в горле вместе в воздухом под хруст рёбер, — я тоже тебя люблю! Ты такой цветочек! Радость для мой глаз и песня для мой ух! Одно жалею — столько лет я тебя не знал…

— Мне тоже жалко, — прошептала я. Моё сердце сжала совесть, и я решилась. — Бабушка, скажи, а если я что-то сделаю не так, как ты хочешь, или не то, что ты планировала, ты прогонишь меня?

— Что ты, мой сердце! Кто же гонит свой кровь? — она покрыла мои щёки поцелуями. — Я двадцать лет думал, что после меня только вино останется. А теперь счастлив: есть такой драгоценность на свете! Ма-аленький, нежный, — она отстранила меня, умиляясь, потрепала по щеке и добавила с гордостью: — Только ты чуть-чуть больше смелый будь! Ты ведь не кто-то, а Кавсадзе! Княжеский род! Бабушка у тебя царь Тамар — помни это, Кати! А то ты такой хороший, а как овца…

Я моргнула, открыла рот и не нашлась, что сказать. Так только моя бабушка умеет. Она окончательно выпустила меня из рук. Взгляд отчего-то у неё опять сделался хитрый.

— Папа твой Георгий балованный был, очень балованный. Хороший мальчик! Добрый ночь, мой сердце!

Бабушка Алико причмокнула языком, развернулась и с важной уверенностью, как противотанкерная торпеда, поплыла по коридору к лифту.

— Спокойной ночи, бабушка! — выкрикнула я ей вслед и сердце снова сжалось.

Откуда-то залаяла болонка. Не знала, что в гостинице позволяют держать домашних животных…

* * *

Я поспешно закрыла дверь, взглянула на часы и глаза чуть не выскочили: у меня на всё про всё десять минут. Боже, свадьба на скорую руку! Я причесалась, со скоростью света нанесла губную, метнулась к гардеробной, застыла перед почти пустым шкафом. А надеть-то нечего… На самом видном месте светлого костюма, в котором я была сегодня, коварно краснело пятно от вина. Наверное, в подвале, когда мы с Гигой квеври опустошали, посадила… Строгое чёрное платье? Хм, невеста в чёрном… я же не гот! Джинсы? О нет, Андрюша увидит, сразу жениться перестанет. Сам-то он даже мятым выглядел элегантно. На выбор оставались махровый халат, джинсовая курточка, футболка с пятнистым принтом, широкий кардиган цвета верблюжьей шерсти и нежно-розовое кружевное платье очень мини. Интересно, чем руководствовалась бабушка Алико, когда складывала мне в сумку эти вещи?

За балконом послышались голоса. Весёлые, взбудораженные, шумные. Одновременно галдели человек двадцать, шагали, хлопали. Кто-то возмущался. Вдруг где-то вдали раздался хлопок, а затем нечто похожее на раскаты грома. В небе засверкало, совсем рядом зашлась лаем мелкая собака и со двора раздались взбудораженные выкрики на грузинском. Неужто Андрюша запустил в действие свой план?! Я думала, всё будет по-тихому…

Сердце моё учащённо забилось. Выбирать было некогда. Я молниеносно втиснулась в кружевное платье. Прыгая на одной ноге, извернулась и застегнула сзади молнию. Ужаснулась тому, как ничтожно оно прикрывает подолом бёдра. Натянула кроссовки. Подхватила кардиган, туфли на каблуках на сменку в одну руку; сумочку — в другую и бросилась к выходу. Чтобы сбежать по лестнице и прорваться сквозь дверь холла у меня оставалась одна минута…