Глава 15

Июнь выдался тёплым. Солнце, которое так долго пробивалось сквозь серые тучи, наконец засияло в полную силу. Город оживал — люди сидели в уличных кафе, дети бегали по скверам, в парках играла музыка. Жизнь продолжалась. Для всех, кроме нас.

Мы с Андреем встречались почти каждый день. Не на свиданиях — мы так и не назвали это словом. Мы просто были рядом. Он приезжал утром, мы пили кофе на кухне, обсуждали новости, планы группы поддержки. Иногда он оставался на ужин, и мы смотрели какой-нибудь старый фильм, сидя на диване в гостиной. Иногда он забирал меня после работы, и мы гуляли по городу, держась за руки, не говоря ни слова.

Это было странное, неопределённое, но такое нужное мне состояние. Я не была готова к большему. И он не торопил.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказал он в один из таких дней, когда мы сидели на скамейке в парке. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой.

— Просто думаю, — я прислонилась к его плечу.

— О чём?

— О них. О том, что они бы сказали, если бы видели нас.

— И что бы они сказали? — он обнял меня за плечи.

— Маша обрадовалась бы, — я улыбнулась, представляя её лицо. — Она всегда говорила, что я слишком много работаю и мало живу. Женя стала бы расспрашивать, кто ты, откуда, сколько зарабатываешь. А Даша просто улыбалась бы и молчала. Она всегда умела радоваться за других.

— Хорошие у тебя подруги, — сказал Андрей.

— Лучшие, — я вздохнула. — Были.

— Они есть, — он сжал мою руку. — Они всегда будут с тобой.

Я не ответила. Я смотрела на закат и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Впервые за долгое время.

Мы не знали, что этот вечер будет последним спокойным вечером. Не знали, что завтра всё рухнет.

На следующий день я была дома одна. Кристина уехала к родителям, Инга была на встрече с юристами, Лера — в командировке. Я сидела на кухне, просматривала новости, ждала звонка от Андрея — он обещал заехать после обеда.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать, думая, что это он. Но на пороге стояла Татьяна Ивановна — мать Маши.

Я не видела её почти две недели. На последних встречах группы поддержки её не было, и я думала, что она, как и многие, взяла паузу, чтобы побыть одной. Теперь она стояла передо мной — похудевшая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. И с каким-то странным, незнакомым выражением лица.

— Татьяна Ивановна, — я отступила, впуская её. — Проходите. Я как раз собиралась чай пить.

— Не надо чая, — она вошла в прихожую, но дальше не пошла. Остановилась, смотрела на меня. — Я пришла поговорить.

— О чём? — я почувствовала неладное. В её голосе было что-то, чего я не слышала раньше. Холод. Обвинение.

— Я видела тебя, — сказала она. — Вчера. В парке.

Сердце пропустило удар.

— С ним, — продолжила она. — С тем мужчиной. Вы сидели на скамейке, держались за руки. Он обнимал тебя.

— Татьяна Ивановна, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я могу объяснить...

— Не надо объяснять, — она перебила меня. — Я всё видела. Ты устроила свою жизнь, пока моя дочь... пока Маша...

Голос её дрогнул, и я увидела, как по её щекам текут слёзы. Но она не плакала — она стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня с такой болью, что у меня защемило сердце.

— Татьяна Ивановна, — я сделала шаг к ней. — Я не устраивала свою жизнь. Я просто...

— Что? — она посмотрела на меня. — Что «просто»? Ты встречаешься с мужчиной, ходишь на свидания, пока моя дочь... пока они...

Она не договорила, но я поняла.

Пока они, возможно, мертвы.

— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Я не перестала ждать Машу. Я не перестала её любить. Я не перестала надеяться.

— Тогда почему? — она вырвала руку. — Почему ты позволяешь себе... это? Почему ты не страдаешь, как мы? Почему ты живёшь, как будто ничего не случилось?

— Я не живу, как будто ничего не случилось, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я страдаю каждый день. Каждую ночь. Но я не могу... я не могу просто остановиться. Я не могу перестать дышать.

— А мы можем? — она смотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я не могла выдержать. — Мы с Сергеем Петровичем не спим ночами. Мы не едим. Мы не выходим из дома. А ты... ты улыбаешься. Ты смеёшься. Ты счастлива.

— Я не счастлива, — я покачала головой. — Я просто... я пытаюсь жить. Потому что если я не буду пытаться, я сойду с ума.

— А мы уже сошли, — сказала она, и в её голосе не было злости. Была только усталость. Бесконечная, тяжёлая усталость. — Мы сошли с ума в тот день, когда узнали, что самолёт пропал. И мы не можем прийти в себя. Не можем жить. Не можем дышать. А ты... ты живёшь.

— Татьяна Ивановна, — я снова попыталась взять её за руку. — Я вас понимаю. Я знаю, как вам больно. Мне тоже больно.

— Не так, как нам, — она отступила. — Не так. Ты не потеряла дочь. Ты потеряла подругу. Это не одно и то же.

Я замерла. Эти слова ударили больнее, чем любое обвинение. Она была права. Я не потеряла дочь. Я не знала, что значит — ждать своего ребёнка, который, возможно, никогда не вернётся. Я не знала этой боли. Не могла знать.

— Вы правы, — сказала я. — Я не знаю вашей боли. Я не могу её знать. Но я знаю свою. И она тоже настоящая.

— Настоящая? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Твоя боль не мешает тебе улыбаться. Не мешает тебе встречаться с мужчинами. Не мешает тебе жить.

— А что мне должно мешать? — я не выдержала. — Что я должна делать? Сидеть в углу и плакать? Не выходить из дома? Перестать есть? Перестать дышать?

— Да, — сказала она, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем, что с ними. Ты должна страдать. Как мы.

Я смотрела на неё, и впервые за все эти месяцы я увидела её настоящую — не ту Татьяну Ивановну, которая приходила на встречи группы поддержки, пила чай, говорила о надежде. А другую — женщину, которая потеряла дочь. Которая не знала, как жить дальше. Которая хотела, чтобы мир вокруг неё остановился. Чтобы все страдали, как она. Чтобы никто не смел быть счастливым, пока её дочь не вернётся.

— Я не могу, — сказала я. — Я не могу перестать жить.

— Значит, ты их предала, — она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что я не могла вынести. — Ты предала Машу. И Женю. И Дашу. Ты предала всех.

— Нет, — я покачала головой. — Я не предавала.

— Ты выбрала его, — она указала рукой куда-то в сторону, будто Андрей стоял там, в прихожей. — Ты выбрала жизнь. А они... они выбрать не могли.

Она развернулась и вышла, не прощаясь. Дверь хлопнула, и я осталась одна в прихожей, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Я прислонилась к стене и сползла на пол.

Слёзы потекли сами — горькие, солёные, безудержные. Я плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о Татьяне Ивановне, которая потеряла дочь. Плакала о себе — о том, что не могу быть такой, какой она хочет меня видеть. Не могу перестать жить.

Я не знала, сколько просидела так. Может быть, час. Может быть, больше.

В дверь снова позвонили.

Я не пошла открывать. Не могла. Не было сил.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом я услышала, как ключ поворачивается в замке — у Кристины был второй ключ, она оставила его мне на всякий случай.

— Оль? — голос Андрея заставил меня поднять голову. — Ольга, ты здесь?

Он вошёл в прихожую и увидел меня — сидящую на полу, с опухшим лицом, в слезах.

— Ольга, — он опустился рядом со мной. — Что случилось?

— Татьяна Ивановна была, — я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Мать Маши. Она видела нас вчера в парке.

— И что? — он взял меня за руки. — Что она сказала?

— Сказала, что я предала Машу, — я посмотрела на него. — Сказала, что я устроила личную жизнь, пока её дочь неизвестно где. Сказала, что я должна страдать. Как они.

— Ольга... — начал он.

— Она права, — я выдернула руки. — Она права. Я не имею права быть счастливой, пока они там. Пока я не знаю, живы они или нет.

— Это не так, — он снова взял меня за руки. — Ты имеешь право на всё. На жизнь, на счастье, на...

— Нет, — я покачала головой. — Не имею. Не сейчас. Не после того, что случилось.

— Ольга, посмотри на меня, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Ты не предаёшь их. Ты не предаёшь никого. Ты просто живёшь. И это правильно.

— Правильно? — я усмехнулась сквозь слёзы. — Ты видел её глаза? Ты слышал, что она сказала? Она потеряла дочь. А я... я сижу здесь, на полу, и плачу о том, что не могу быть счастливой. Это... это неправильно.

— Что правильно? — спросил он. — Что ты должна перестать жить? Перестать чувствовать? Перестать быть человеком?

— Да, — сказала я. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем.

— А если они не вернутся? — он посмотрел на меня. — Если мы никогда не узнаем? Ты будешь ждать всю жизнь?

— Да, — я кивнула. — Буду. Пока не узнаю.

— А если узнаешь, что их нет? — он не отпускал моё лицо, и я не могла отвести взгляд. — Что тогда? Ты перестанешь жить навсегда?

— Не знаю, — я закрыла глаза. — Я не знаю.

— Я знаю, — сказал он. — Ты будешь жить. Потому что ты сильная. Потому что ты не сдаёшься. Потому что ты — это ты.

— Я не сильная, — я открыла глаза. — Я слабая. Я боюсь. Я не знаю, как жить.

— Ты уже живёшь, — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Каждый день. Каждую минуту. Даже сейчас, когда тебе больно, ты живёшь.

— Я не хочу, — я вытерла слёзы. — Я не хочу жить, если это причиняет им боль.

— Твоя жизнь не причиняет им боль, — сказал он. — Их боль — это их боль. Ты не виновата в ней. И ты не можешь её исцелить, перестав жить.

— Но она сказала...

— Она сказала то, что говорит горе, — он покачал головой. — Горе хочет, чтобы все страдали. Горе не выносит счастья рядом. Но это не значит, что ты должна подчиняться.

Я молчала. Я знала, что он прав. Но знала и то, что Татьяна Ивановна тоже права — по-своему. Её боль была настоящей. Её обвинения были настоящими. И я не могла просто отмахнуться от них.

— Андрей, — сказала я. — Мне нужно время.

— Какое? — он напрягся.

— Не знаю, — я покачала головой. — Мне нужно подумать. Мне нужно... мне нужно побыть одной.

— Ольга... — начал он.

— Пожалуйста, — я посмотрела на него. — Пожалуйста, пойми.

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах была боль — такая же, как у меня. Но он не спорил. Он отпустил моё лицо, встал, помог подняться мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

— Спасибо, — я не смотрела на него.

— Ольга, — он взял меня за руку. — Я не ухожу. Я просто даю тебе время. Но я не ухожу. Запомни это.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он поцеловал мою руку и вышел.

Я осталась одна. В пустой квартире, с пустыми мыслями, с пустым сердцем.

Я просидела на кухне до вечера. Не ела, не пила, не смотрела новости. Просто сидела и смотрела в окно на заходящее солнце. Город жил своей жизнью — люди спешили домой, дети играли во дворе, влюблённые гуляли по улицам. А я не жила. Я замерла.

Вернулась Кристина. Она вошла, увидела меня, замерла на пороге.

— Что случилось? — спросила она.

— Татьяна Ивановна была, — я повернулась к ней.

— И что?

— Сказала, что я предала Машу. Что я устроила личную жизнь, пока они неизвестно где.

Кристина села напротив.

— И ты поверила?

— А что, не надо? — я посмотрела на неё. — Она права. Я живу. Я чувствую. Я... я счастлива. А они там.

— Оль, — Кристина взяла меня за руку. — Ты не предаёшь их. Ты просто живёшь.

— Все мне это говорят, — я выдернула руку. — И ты, и Инга, и Андрей. А она сказала другое. Она сказала, что я должна страдать. Как они.

— А ты не страдаешь? — спросила Кристина.

— Страдаю, — я кивнула. — Но я позволяю себе и другое. А она — нет.

— Её боль сильнее, — сказала Кристина. — Она потеряла дочь. Это не сравнится с нашей болью.

— Я знаю, — я сжала пальцы. — Я знаю, что моя боль — это не её боль. Но она не имеет права говорить, что я предала Машу.

— А она и не говорила, — Кристина покачала головой. — Она говорила от боли. Ты не должна принимать это на свой счёт.

— Как не принимать? — я посмотрела на неё. — Она права. Я встречаюсь с Андреем. Я улыбаюсь. Я смеюсь. Я живу. А она не может.

— И что ты предлагаешь? — спросила Кристина. — Перестать жить? Перестать улыбаться? Перестать быть счастливой?

— Может быть, — я отвела взгляд. — Может быть, это будет правильно.

— Это не будет правильно, — Кристина взяла меня за плечи. — Это будет смертью. Медленной, мучительной, бессмысленной смертью. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы они вернулись, — я заплакала. — Я хочу, чтобы Маша, Женя, Даша были здесь. Я хочу, чтобы мы сидели на этой кухне, пили чай, смеялись. Я хочу, чтобы Татьяна Ивановна улыбалась. Я хочу, чтобы всё было как раньше.

— Я тоже, — Кристина обняла меня. — Я тоже. Но это не вернёт их. И твоя смерть не вернёт.

— Я не умру, — я покачала головой. — Я просто... перестану жить. Перестану чувствовать. Перестану...

— Перестанешь быть собой, — закончила Кристина. — И это будет хуже смерти.

Я молчала. Я знала, что она права. Но знала и то, что не могу просто отмахнуться от слов Татьяны Ивановны. Они засели во мне, как заноза, как яд, как приговор.

— Я не буду встречаться с Андреем, — сказала я. — Не сейчас. Мне нужно время.

— Оль... — начала Кристина.

— Пожалуйста, — я посмотрела на неё. — Пожалуйста, не спорь.

Она вздохнула, но спорить не стала.

— Хорошо, — сказала она. — Твоё право.

Я не звонила Андрею три дня.

Он не звонил сам — я попросила его дать мне время, и он дал. Но я знала, что он ждёт. Он всегда ждал.

На четвёртый день я написала ему:

«Я не могу сейчас. Мне нужно время. Не жди меня».

Он ответил через минуту:

«Я буду ждать. Всегда. Когда будешь готова — я здесь».

Я смотрела на эти слова, и слёзы снова текли по щекам. Я хотела ответить. Хотела сказать, что люблю. Хотела сказать, что скучаю. Хотела сказать, что боюсь. Но не могла.

Я закрыла чат и убрала телефон.

Я не знала, сколько продлится это «время». Неделю? Месяц? Год? Я не знала. Я знала только, что не могу сейчас. Не могу быть счастливой, когда рядом есть те, кто потерял надежду. Не могу жить, когда другие не могут.

Может быть, это было неправильно. Может быть, это было глупо. Но я не могла иначе.

Я смотрела в окно на заходящее солнце и думала о том, что, возможно, я никогда не смогу быть счастливой. Не по-настоящему. Не до конца. И что, может быть, это моё наказание. За то, что осталась. За то, что не успела. За то, что жива.

А они — нет.

Или, может быть, живы. Я не знала. И это незнание было самым страшным.