Глава 2

Я не помнила, как уснула.

Кажется, это произошло само собой — тело просто отключилось, не выдержав напряжения этого бесконечного дня. Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо, и первое, что увидела, было лицо Кристины — бледное, с красными от слёз глазами, но уже более осмысленное, чем ночью.

— Оль, — её голос был хриплым. — Оль, проснись.

Я моргнула, пытаясь понять, где нахожусь. Больничная палата. Серые стены. Запах хлорки. Телефон на тумбочке экраном вниз. И где-то глубоко внутри — тяжёлый, давящий комок, который не давал дышать полной грудью.

А потом я вспомнила.

Всё.

Самолёт. Новости. Список пассажиров. Их имена.

Я села резко, и голова закружилась. В висках запульсировала тупая боль — последствие вчерашнего удара, о котором я старалась не думать.

— Который час? — спросила я, и голос прозвучал чужим, будто принадлежал не мне.

— Восемь утра, — Кристина сидела на кровати, поджав ноги. — Ко мне врач приходил. Сказал, что выписывает. Сказал, что состояние стабильное, сотрясение лёгкое, можно лечиться дома.

— Это хорошо, — я попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались. — Это очень хорошо.

— Оль, — Кристина посмотрела на меня с тревогой. — Ты смотрела новости?

Я перевела взгляд на телефон. Сердце забилось чаще, хотя, казалось бы, биться уже некуда.

— Нет.

— Я посмотрела, — её голос дрожал. — Пока ты спала. Поиски… они начали поиски. Но пока ничего не нашли. Говорят, самолёт исчез над океаном. Обломков не обнаружено.

— Обломков не обнаружено, — повторила я, вцепляясь в эти слова. — Значит, есть надежда.

— Есть, — кивнула Кристина, но в её глазах я не увидела уверенности. — Всегда есть надежда.

Я взяла телефон. Включила его. Экран загорелся, и я увидела десятки уведомлений — пропущенные звонки, сообщения в чатах, новостные рассылки. Я проигнорировала всё и открыла новостную ленту.

Заголовки били по глазам, как пощёчины.

«Поиски пропавшего Boeing продолжаются: к месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда»

«Над океаном: что известно о рейсе 472 на данный момент»

«Список пассажиров пропавшего самолёта опубликован. Среди них — трое граждан Казахстана и один гражданин Германии»

Я закрыла приложение, не дочитав. Не могла. Физически не могла видеть эти слова, эти заголовки, эти цифры, которые превращали наших подруг — живых, смеющихся, полных планов — в строчки новостных сводок.

— Надо ехать, — сказала я, вставая со стула. Спина затекла, ноги онемели, но я заставила себя двигаться. — Надо собраться и ехать.

— Куда? — спросила Кристина.

— Домой. А потом… потом надо позвонить родителям. Если они ещё не знают, нельзя, чтобы они узнали из новостей.

Кристина побледнела ещё больше.

— Ты думаешь, они не знают?

— Не знаю, — я натянула куртку, застегнула молнию дрожащими пальцами. — Но мы должны им позвонить. Мы должны быть рядом.

Мы вышли из больницы в девять утра. Первое января встретило нас морозным утром, ярким солнцем и снегом, который искрился под лучами так ослепительно, что глазам было больно. Город спал после новогодней ночи — улицы были пустынны, только редкие машины проезжали по заснеженным дорогам, да дворники сметали с тротуаров остатки фейерверков.

Новый год.

Первый день нового года.

Он должен был быть другим. Мы должны были просыпаться в тёплом номере у океана, заказывать завтрак в постель, обсуждать планы на день, смеяться над вчерашними тостами и строить планы на оставшиеся дни отпуска.

Вместо этого я стояла на крыльце больницы с пакетом, в котором лежали вещи Кристины, и ловила такси, которое никак не хотело появляться.

— Может, вызвать через приложение? — предложила Кристина, кутаясь в мою запасную куртку — свою она оставила в разбитом такси, и теперь мы даже не знали, где её искать.

— Уже вызвала, — сказала я, глядя на экран телефона. — Машина через пять минут.

Мы молчали. Что можно было сказать в такой момент? Все слова казались пустыми, ненужными, неуместными. Мы просто стояли и ждали, глядя на белый, ослепительный снег, который падал с неба крупными хлопьями, словно пытался укрыть этот город, эту страну, этот мир — укрыть от горя, которое только начинало расползаться по нему.

Такси приехало через семь минут. Водитель — мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом — помог нам погрузить пакеты, спросил, куда ехать.

— Сначала на Ленинградский проспект, — сказала я, назвав адрес Кристины. — Потом на Юго-Западную, мне.

— Понял, — он кивнул и тронулся с места.

В машине было тепло. Работал обогреватель, играло радио — тихо, фоном. Я узнала голос диктора, который что-то рассказывал о новогодних праздниках, о том, как город отмечал, о планах на выходные.

Потом музыка стихла, и диктор сказал:

— А теперь — последние новости. Поиски пассажирского самолёта, следовавшего рейсом Москва — Пхукет, продолжаются. Напомним, лайнер пропал с радаров в ночь на первое января. На борту находились сто восемьдесят девять пассажиров и восемь членов экипажа. К месту предполагаемого крушения направлены спасательные суда, однако пока никаких обломков обнаружено не было. Эксперты не исключают, что самолёт мог упасть в воду, что осложняет поисковую операцию. Список пассажиров опубликован на сайте авиакомпании. Следите за обновлениями.

Я потянулась к магнитоле, чтобы выключить радио, но Кристина опередила меня — нажала кнопку, и музыка оборвалась.

— Не надо, — сказала она. — Не надо это слушать.

— Я знаю, — я убрала руку.

Водитель бросил на нас быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Наверное, заметил наши лица — осунувшиеся, бледные, с красными глазами. Или, может быть, просто почувствовал что-то. Он ничего не сказал, только сделал радио тише, а потом и вовсе выключил.

— Девушки, — сказал он после долгого молчания. — У вас там кто-то летел?

Я посмотрела на него. В его голосе не было обычного таксистского любопытства — только тихая, осторожная эмпатия.

— Подруги, — ответила я. — Трое подруг.

Он помолчал.

— Я вчера слышал новости, — сказал он. — Думал, может, ошибка. Такое редко бывает, чтобы самолёт просто… пропал.

— Редко, — согласилась я.

— Вы держитесь, — сказал он. — Всякое бывает. Может, найдут.

— Спасибо, — сказала Кристина. — Спасибо вам.

Мы ехали дальше в тишине. Город просыпался — на улицах появлялись редкие прохожие с сумками, кто-то выгуливал собак, кто-то нёс ёлку к мусорному баку. Жизнь продолжалась. Для кого-то этот день был просто первым днём нового года, днью, когда можно выспаться, доесть оливье и посмотреть новогодние фильмы.

Для нас он стал днём, когда мир рухнул.

Когда мы подъехали к дому Кристины, я помогла ей выйти из машины, отдала пакет с вещами.

— Ты как? — спросила я. — Голова не кружится?

— Немного, — призналась она. — Но я в порядке. Правда.

— Ты будешь одна?

— Мама приедет, — сказала Кристина. — Я ей позвоню, скажу, что меня выписали. Она приедет.

— Хорошо, — я обняла её. — Я позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.

— И я позвоню, — она обняла меня в ответ, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Оль, мы справимся?

— Справимся, — сказала я, хотя сама в это не верила. — Мы справимся.

Она кивнула, вытерла глаза, и пошла к подъезду. Я смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась за ней, потом села обратно в машину.

— На Юго-Западную, — сказала водителю. — Я покажу адрес.

Он кивнул и тронулся.

Дорога домой заняла около получаса. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, что всего сутки назад мы с Кристиной ехали в аэропорт, полные надежд и планов. Сутки. Всего одни сутки. И за это время наша жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это когда самолёты не пропадали, когда Новый год был праздником, а не днём траура. «После» — это сейчас. Это пустота внутри. Это страх, который не отпускает ни на секунду.

Дома меня встретила тишина.

Квартира была тёмной, холодной — я не успела включить отопление перед отъездом. На кухне на столе стояли нетронутые продукты, которые я купила для новогоднего стола, который так и не состоялся. На холодильнике висела открытка, которую мне подарили девчонки на прошлый Новый год — смешная, с фотографией всех нас вместе.

Я смотрела на неё и не могла оторвать взгляд.

Вот Маша — вечно активная, всегда в движении, всегда с улыбкой до ушей. Вот Женя — решительная, острая на язык, но такая надёжная, такая верная. Вот Даша — тихая, спокойная, с её добрыми глазами и мягкой улыбкой. Вот Кристина — вечно недовольная, но на самом деле самая заботливая из нас. Вот Инга — деловая, серьёзная, но с ней всегда можно было поговорить по душам. Вот Лера — весельчак и заводила. Вот я.

Семь подруг.

Три улетели.

Остальные остались.

И теперь эти три — в списке пропавших без вести.

Я отвернулась от открытки, не в силах больше на неё смотреть. Скинула куртку, прошла на кухню, включила чайник. Руки двигались автоматически, тело жило своей жизнью, а мысли были где-то далеко — над океаном, вместе с ними.

Чайник закипел. Я заварила чай, взяла кружку и села за стол. Телефон лежал рядом, экраном вверх, и я смотрела на него, зная, что рано или поздно придётся сделать то, чего я боялась больше всего.

Позвонить родителям подруг.

Я взяла телефон, открыла контакты и нашла номер мамы Маши. Пальцы зависли над кнопкой вызова.

Я не знала, что скажу. Не знала, как подберу слова. Не знала, как сообщу матери, что её дочь — её Маша, её солнце, её гордость — находится на борту самолёта, который пропал над океаном.

Я нажала вызов.

Гудки. Один, второй, третий.

— Алло? — голос Татьяны Ивановны, мамы Маши, звучал бодро, по-праздничному. — Оленька? С Новым годом, дорогая!

— Татьяна Ивановна, — мой голос дрогнул. — С Новым годом.

— А ты чего не улетела с девчонками? Маша говорила, вы все собирались. Случилось что?

— Случилось, — я сжала кружку с чаем, пытаясь согреть замёрзшие пальцы. — Татьяна Ивановна, вы… вы смотрели новости?

— Новости? — в её голосе появилось беспокойство. — Нет, мы вчера до двух ночи за столом сидели, потом спать легли. А что случилось?

Я закрыла глаза.

— Татьяна Ивановна, самолёт, на котором летели Маша, Женя и Даша… он пропал.

Тишина.

Такая долгая, такая тяжёлая тишина, что я слышала, как бьётся моё сердце.

— Как пропал? — голос Татьяны Ивановны изменился — стал тихим, осторожным, будто она боялась спугнуть какую-то хрупкую надежду. — В смысле — пропал?

— Не вышел на связь, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — Потеряли с радаров. Сейчас идут поиски.

— Потеряли с радаров… — повторила она. — Это как? Самолёты же не теряются просто так. Это же не игрушки.

— Я знаю, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Я знаю, Татьяна Ивановна. Но пока никакой информации. Поиски только начались.

— Оленька, — её голос задрожал. — Оленька, а что говорят? Они найдут их?

— Найдут, — сказала я, и эти слова обожгли горло. — Обязательно найдут.

Я не знала, верю ли я в то, что говорю. Но я не могла сказать ей правду. Не могла сказать, что самолёт исчез над океаном, что обломков не нашли, что шансов с каждым часом становится всё меньше.

Я не могла.

— Мы сейчас приедем, — сказала Татьяна Ивановна. — Мы с отцом Маши. Мы должны быть там, где…

— Да, — сказала я. — Приезжайте. Я сейчас позвоню остальным родителям. Соберёмся все вместе.

— Да-да, — она говорила быстро, нервно. — Я позвоню Жениным родителям. И Дашиным. Мы все приедем. Мы должны быть вместе.

— Да, — я чувствовала, что сейчас разревусь, и изо всех сил сдерживалась. — Я вас жду.

Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.

Слёзы потекли сами — горячие, солёные, безудержные. Я закрыла лицо руками и плакала, плакала впервые за эти сутки. Плакала о Маше, о Жене, о Даше. Плакала о нас — о том, что не успели, о том, что остались. Плакала о Кристине, которая лежала в больнице. Плакала о себе — о том, что не знаю, как жить дальше.

Я плакала, пока слёзы не кончились. Пока не осталась только пустота — выжженная, безмолвная, бесконечная.

Потом я встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто меня переехал поезд. Наверное, так оно и было. Только поезд назывался «жизнь», и он не остановился после того, как переехал.

Я взяла телефон и набрала Ингу.

— Оля? — Инга ответила сразу, будто ждала звонка. — Как ты? Как Кристина?

— Кристину выписали, она дома. Я тоже дома, — я присела на диван. — Инга, я звонила маме Маши. Они с отцом приедут. Я сказала, что мы соберёмся.

— Хорошо, — голос Инги был ровным, собранным. — Я тоже приеду. Оля, я смотрела новости. Они ничего не нашли.

— Знаю, — я закрыла глаза. — Знаю.

— Что будем делать?

— Не знаю, — честно ответила я. — Сначала встретимся. Поговорим. Потом… потом будем ждать.

— Ждать, — повторила Инга, и в этом слове было столько боли, сколько я не слышала даже в новостных сводках.

— Инга, — сказала я. — Мы создадим чат. Для всех, кто не улетел. Чтобы быть на связи. Чтобы поддерживать друг друга. Чтобы…

Я не договорила.

— Чтобы не сойти с ума поодиночке, — закончила за меня Инга.

— Да.

— Создавай, — сказала она. — Я сейчас выезжаю.

Я сбросила вызов и открыла мессенджер. Создала новый чат. Долго думала, как его назвать. Потом написала: «Ждём. Надеемся. Вместе».

Добавила Ингу, Кристину, Леру — ту, которая тоже не полетела, потому что заболела в последний момент. Лера ответила сразу:

«Я в курсе. Я смотрела новости всю ночь. Я приеду. Скажите, куда».

Я написала адрес своей квартиры.

Потом добавила в чат родителей Маши, Жени, Даши. Они ещё не ответили — наверное, собирались, или звонили кому-то, или просто не могли говорить.

Я отложила телефон и посмотрела на часы. Полдень.

Прошло ровно двенадцать часов с того момента, как я узнала, что самолёт пропал.

Двенадцать часов ада.

Через час в моей квартире собрались все.

Первыми приехали родители Маши — Татьяна Ивановна и Сергей Петрович. Татьяна Ивановна была бледна, молчалива, только крепко сжимала мою руку, когда я открыла дверь. Сергей Петрович выглядел растерянным, старше своих лет, он держался за косяк, будто боялся упасть.

— Проходите, — сказала я, отступая в сторону. — Садитесь, я чай поставлю.

— Не надо чая, — сказал Сергей Петрович. — Мы не за этим.

— Я понимаю, — я провела их в гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Они сели на диван. Татьяна Ивановна смотрела в одну точку, Сергей Петрович теребил в руках шапку.

— Ты говорила с кем-нибудь ещё? — спросил он. — Из авиакомпании? Из МЧС?

— Пока нет, — я села напротив них. — Я звонила только вам, Инге, Кристине, Лере. Мы решили собраться вместе.

— Правильно, — кивнул он. — Вместе легче.

В дверь позвонили. Я пошла открывать — пришла Инга. Она обняла меня молча, прошла в гостиную, поздоровалась с родителями Маши.

Потом приехали родители Жени — Наталья Викторовна и Виктор Павлович. Наталья Викторовна плакала, Виктор Павлович поддерживал её под руку.

— Они найдут их? — спросила Наталья Викторовна, едва переступив порог. — Они обязательно найдут?

— Обязательно, — сказала я, и снова эти слова обожгли горло.

Последними приехали родители Даши — Елена Анатольевна и Андрей Викторович. Елена Анатольевна была спокойна, даже слишком спокойна, и это пугало больше, чем слёзы Натальи Викторовны.

— Я звонила в авиакомпанию, — сказала она, когда все расселись. — Никто ничего не знает. Говорят, поиски идут, но результатов пока нет. Говорят, что информация появится в течение суток.

— В течение суток, — повторил Сергей Петрович. — А что мы будем делать эти сутки?

— Ждать, — сказала Инга. — И надеяться.

Мы сидели в гостиной, тесным кругом, и молчали. Кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки, кто-то просто смотрел в пол. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Эти люди — родители моих подруг — пришли ко мне, потому что не знали, куда ещё пойти. Потому что я была последней, кто видел их дочерей живыми. Потому что я — часть их жизни, их семьи, их круга.

— Оля, — голос Татьяны Ивановны вывел меня из оцепенения. — Расскажи нам. Всё расскажи. Как это случилось?

Я посмотрела на неё. На её лицо — измождённое, постаревшее за один день. На её глаза — красные, но сухие.

И я рассказала.

Рассказала, как мы собирались в кафе. Как выбирали тур. Как Инга нашла горящую путёвку. Как радовались, что летим все вместе. Как упаковывали чемоданы, как строили планы, как мечтали.

Рассказала, как мы с Кристиной ехали в аэропорт. Как в нас врезалась та машина. Как Кристину увезли в больницу. Как я осталась ждать ГИБДД. Как мы не успели на рейс.

Рассказала, как ночью увидела новости. Как пыталась дозвониться. Как не смогла.

Когда я закончила, в комнате было тихо.

— Значит, вы не успели, — сказала Елена Анатольевна. — Вы с Кристиной не успели на этот самолёт.

— Да, — я кивнула.

— А могли бы, — добавила она тихо. — Если бы не авария.

В её словах не было упрёка. Только констатация факта. Но от них у меня сжалось сердце.

— Если бы мы успели, — сказала я, — нас было бы пятеро на борту. Не трое.

Елена Анатольевна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это не ваша вина, — сказала она. — Не вините себя.

— Я и не виню, — ответила я, хотя внутри меня грызло чудовищное чувство вины. Почему мы? Почему не успели? Почему они улетели, а мы остались? Почему?

— Что теперь? — спросил Виктор Павлович. — Что мы делаем?

— Мы создали чат, — сказала Инга. — Для всех, кто не улетел. И для вас тоже. Чтобы быть на связи. Чтобы обмениваться информацией.

— Хорошая идея, — кивнул Андрей Викторович. — Надо быть вместе.

Я раздала всем контакты, добавила родителей в чат. Телефоны загудели, оповещая о новых участниках. Я посмотрела на экран — в чате было уже пятнадцать человек.

Пятнадцать человек, чьи жизни разделились на «до» и «после».

— Я предлагаю, — сказала я, собираясь с силами, — встречаться каждый день. В одно и то же время. Обмениваться новостями. Поддерживать друг друга.

— Каждый день? — переспросила Наталья Викторовна.

— Каждый день, — подтвердила я. — Пока они не найдутся.

Слова повисли в воздухе.

«Пока они не найдутся».

Я сказала это вслух, и стало чуть легче. Потому что эти слова означали, что мы верим. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.

— Хорошо, — сказал Сергей Петрович. — Каждый день. У нас дома. Или здесь. Где удобно.

— Здесь, — сказала я. — У меня просторно. Я буду ждать.

Мы просидели до вечера. Говорили о разном — вспоминали смешные истории, пересматривали фотографии в телефонах, пытались не думать о том, что сейчас там, над океаном, идёт поисковая операция.

Кристина приехала только к пяти. Она выглядела лучше, чем утром — отдохнувшая, посвежевшая. Врач разрешил ей лёгкие прогулки, и она решила не оставаться дома.

— Как ты? — спросила я, обнимая её.

— Держусь, — ответила она. — Ты?

— Тоже.

Она прошла в гостиную, поздоровалась со всеми. Родители обнимали её, благодарили за то, что она приехала, спрашивали о здоровье.

— Я в порядке, — говорила она каждому. — Я в порядке. А вот они…

Она не договорила.

В семь часов вечера мы снова включили новости.

«Поиски пропавшего самолёта продолжаются. Спасательные суда обследуют район площадью более десяти тысяч квадратных километров. Пока никаких обломков не обнаружено. Эксперты не исключают, что лайнер мог изменить курс перед исчезновением. Рассматриваются все версии, включая техническую неисправность и человеческий фактор».

— Ничего, — сказал Сергей Петрович. — Опять ничего.

— Это пока ничего, — возразила Елена Анатольевна. — Значит, ещё не нашли. А не нашли — значит, есть надежда.

— Есть, — поддержала её Инга. — Всегда есть надежда.

Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль: мы не сдадимся. Мы будем ждать. День, два, неделю, месяц — сколько понадобится.

Мы будем ждать.

К девяти вечера родители начали расходиться. Прощались молча, обнимались на пороге, сжимали руки, обещали звонить и писать в чат.

— Оленька, — Татьяна Ивановна задержалась у двери. — Ты не вини себя. Слышишь?

— Слышу, — я кивнула, хотя чувство вины никуда не ушло.

— Это не твоя вина. И не Кристины. Это судьба.

— Судьба, — повторила я.

— Мы справимся, — она сжала мою руку. — Мы сильные.

— Сильные, — согласилась я.

Когда все ушли, мы с Кристиной и Ингой остались на кухне. Пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, молчали.

— Что будем делать завтра? — спросила Инга.

— Встретимся снова, — сказала я. — Будем ждать новостей. Искать информацию. Звонить в авиакомпанию, в МЧС, куда угодно.

— Думаешь, это поможет? — спросила Кристина.

— Не знаю, — я честно посмотрела на неё. — Но мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать.

— Согласна, — кивнула Инга. — Я завтра с утра начну обзванивать все инстанции. У меня есть знакомые в МЧС, может, что-то узнаю.

— А я поеду в аэропорт, — сказала Кристина. — Может, там есть информационный центр для родственников. Или что-то вроде.

— Я с тобой, — сказала я.

— Нет, — Кристина покачала головой. — Ты останешься здесь. На случай, если кто-то из родителей приедет. Или позвонят. Надо, чтобы кто-то был на месте.

Я хотела возразить, но поняла, что она права. Нужно распределить силы. Это не на один день.

— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.

Мы допили чай, и Инга уехала домой. Кристина осталась ночевать у меня — мы не хотели быть одни. Не в эту ночь.

Мы лежали в темноте, на моей кровати, как в детстве, когда оставались друг у друга с ночёвкой и болтали до утра. Только сейчас нам не о чем было болтать. Мы просто лежали, слушали тишину и думали.

— Оль, — тихо сказала Кристина. — А ты веришь в чудеса?

Я помолчала.

— Не знаю, — ответила я. — Раньше верила.

— А сейчас?

— Сейчас… — я посмотрела в потолок. — Сейчас я хочу верить. Очень хочу.

— Я тоже, — она повернулась ко мне. — Давай верить. Вместе.

— Давай, — я взяла её за руку.

Мы лежали, сжимая руки, и смотрели в темноту. За окном падал снег, крупный, белый, засыпая город, который не знал, что для нас этот Новый год стал самым страшным в жизни.

Я закрыла глаза и загадала желание.

Такое же, как вчера.

Чтобы они вернулись.

Чтобы всё было хорошо.

Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала и открыла глаза.

Кристина уже спала, её дыхание было ровным и спокойным. Я смотрела на неё и думала о том, что мы должны держаться. Ради них. Ради тех, кто сейчас там, над океаном. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто надеется.

Мы должны быть сильными.

Мы будем.

Я взяла телефон, открыла наш чат. Написала одно сообщение, которое увидят все пятнадцать человек завтра утром:

«Спокойной ночи. Мы вместе. Мы ждём. Мы надеемся».

Отправила.

И в темноте, под ровное дыхание спящей подруги, я позволила себе поверить, что завтрашний день принесёт хорошие новости.

Что они найдутся.

Что всё будет хорошо.

Что чудеса всё-таки случаются.