Глава 12

Алиса Ветрова

Победа пахла мокрой шерстью, жженым сахаром с ближайшего лотка и чистейшим колючим воздухом, который щипал ноздри и розовил щеки.

А еще она звенела безудержным смехом, визгом полозьев по льду и моим собственным сердцем, которое готово было выпрыгнуть из груди от восторга, трепета и чего-то острого, почти болезненного – ведь этот праздник мог в любую секунду рухнуть, как карточный домик.

Они сделали это. Мои дорогие, упрямые, прекрасные дети это сделали. Пока я отвлекала ректора звездами и накладывала чары звукоизоляции на их ночные репетиции, они превратили главный двор Академии в сияющий каток!

Лед был идеальным, зеркальным, отражающим серое зимнее небо и готические шпили. По краям горели фонарики, отбрасывая длинные пляшущие тени, а из музыкального артефакта лилась бодрая ритмичная музыка.

Под нее так и тянуло броситься в пляс!

Я стояла на краю, наблюдая за этим праздником жизни, который возник вопреки всем указам, запретам и ледяной воле одного человека.

Лиза и Макс, держась за руки, выделывали замысловатые пируэты, Таня с упоением рисовала ледяные узоры коньками, а кто-то из первокурсников уже растянулся на льду, сгребая на себя снег и хохоча.

Это было идеально. И в этой идеальной картине не хватало только одного. Нет, не присутствия Аркадия Северова – его участия.

Я знала, что он наблюдает. Чувствовала взгляд на себе, тяжелый и неотрывный, из окна ректорского кабинета.

Он видел это безобразие и ничего не делал. Это уже был прогресс.

Но мне было мало наблюдения. Мне нужно было действие.

– Лиз! – крикнула я, подзывая к себе председателя студсовета, сияющую от восторга ярче новогодней елки

– Профессор Ветрова! Видите? Вы видите? Он просто смотрит! Не рычит! Не шлет громы и молнии! – она захлебывалась от восторга, ее слова вылетали клубами пара. – Я не верила, что мы доживем до этого дня! Вы только посмотрите!

– Мало, – сказала я, и Лизина улыбка немного померкла, словно я заслонила от нее солнце. – Слишком мало. Нужно его вытащить сюда. Как думаешь, рискнет он прокатиться на коньках?

Лиза посмотрела на меня, как на сумасшедшую, в ее глазах мелькнул знакомый страх перед башней и тем, кто в ней обитал.

– Вы шутите, профессор? Он точно не спустится. Сейчас пришлет метель, всех разгонит и посадит нас на хлеб и воду до весны!

– Он спустится, – я сказала с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала. В груди колотилось тревожное эхо: “А что, если не спустится? Что, если это перебор?”. Но блеф тоже оружие. – Потому что мы его вежливо попросим. Нужен официальный предлог. Макс! – я поманила нашего техномага, который пытался жонглировать светящимися шариками. – Твой летающий компас для гиппогрифов, он все еще глючит?

– Э… ну да, – со вздохом признался Макс, и шарики рассыпались у его ног. – Никак не хочет показывать север, все крутится в сторону моего бутерброда. А что?

– Прекрасно. Значит, тебе срочно потребовалась консультация ректора по вопросам калибровки навигационных заклинаний в условиях повышенной влажности и низких температур. Лед, знаешь ли, создает помехи. Это же научный факт.

Макс и Лиза переглянулись. В их молчаливом диалоге читалось сопротивление, сомнение, а потом возникла вспышка азарта.

– Это гениально, – прошептал Макс, и лицо его озарилось. – Он же обожает такие головоломки!

– Это безумие, – поправила его Лиза, но в ее глазах загорелся тот самый огонек, который заставлял ее бросать вызов уставам. – Но чертовски красивое безумие. Пойдешь один?

– Иди давай уже, – подтолкнула я Макса, легонько направляя его к темному силуэту башни. – Убеди его. Скажи, что от этого зависит безопасность будущего парада летающих карет. Ссылайся на его экспертизу. Говори о старых, проверенных методах.

– Ты справишься! – поддержала Лиза.

Макс кивнул с решимостью сапера, идущего на минное поле, и побежал к башне, поправляя на ходу очки.

Мы с Лизой ждали, не дыша. Каждая секунда тянулась как час. Веселый гул вокруг стал казаться назойливым, а музыка теперь казалась слишком громкой.

– Думаете, он его вышвырнет? – тихо спросила Лиза, кусая губу. – И поставит отработку на все каникулы?

– Если бы хотел вышвырнуть, то уже давно бы всех нас разогнал, – ответила я. – А пока ничего такого не случилось…

Прошло пять минут. Десять. Я уже начала терять надежду, а в горле стоял ком разочарования. Как вдруг дверь в главный корпус распахнулась, и оттуда вышел ректор Северов.

Он был в своей строгой  темной одежде, без шапки, с лицом, выражающим глубочайшее неодобрение и нескрываемое раздражение. Макс семенил рядом, что-то оживленно объясняя и показывая на свой компас, жестикулируя так, будто от его слов зависела судьба мира.

Они подошли к краю катка. Северов что-то резко сказал Максу, тыча пальцем в прибор, потом взял его, изучая с видом знатока, разбирающегося в тонкостях.

Сейчас ректор был полностью поглощен технической проблемой. Вот он, наш шанс.

“Ну, Алиса, сейчас или никогда”, – сказал внутренний голос.

Я подошла к ним с самой невинной и деловой улыбкой, какую только могла изобразить.

– Господин ректор! Какая удача, что вы здесь! Макс, ты не против, если я на минутку позаимствую ректора? Мне нужно ему продемонстрировать одну аномалию на другом конце катка. Ледовая, знаете ли, просадка. Очень тревожный знак. Нужен взгляд эксперта, да поскорее.

Я не дала Северову опомниться – просто взяла его под руку и потащила на лед.

– Да что… что вы делаете? – ректор отшатнулся, как от прикосновения раскаленного железа, его рука напряглась под моей.

– Ветрова! Что вы себе позволяете? Какие еще просадки? Отпустите меня немедленно! Это неслыханная наглость! – шипел он.

– Не могу! – заявила я с пафосом, продолжая тащить его по льду. – Это вопрос безопасности студентов! Ваш гражданский и ректорский долг! Представьте, если кто-то провалится!

Северов пытался упираться, но лед был коварно скользким, а моя хватка – железной, подпитанной адреналином. Мы проехали так метра два, прежде чем он окончательно потерял равновесие. Его уверенность, его контроль – все это уплыло из-под ног.

Ноги Северова поехали в разные стороны, глаза расширились от неподдельного, почти детского ужаса, он беспомощно взмахнул руками, пытаясь поймать воздух, и с глухим, нелепым “Уф!” рухнул на лед.

На катке воцарилась мертвая тишина. Музыка остановилась. Все замерли, уставившись на распластавшегося ректора. Лица студентов вытянулись от ужаса. Я увидела, как Лиза закрыла ладонью рот, а Макс побледнел.

Наверно, так выглядят люди, которые ждут конца света.

И тогда я рассмеялась – не смогла сдержаться. Это был нервный, срывающийся, а потом все нарастающий поток веселья.

Величественный грозный исполин, лежащий на льду, с выражением полнейшего недоумения и оскорбленного достоинства на лице. Что может быть смешнее?

Мой смех прозвучал как выстрел в этой тишине. Он эхом раскатился по замершему катку.

И тогда случилось невероятное. Кто-то из студентов, спрятавшийся за спиной товарища, неуверенно хихикнул. Потом еще кто-то фыркнул, пытаясь превратить это в кашель. И вот уже весь каток сотрясался от хохота. От веселого смеха, который рвался наружу, сметая страх.

А Северов лежал и смотрел на меня. Сначала с яростью – я видела, как темнеют его глаза. Потом с изумлением, будто наблюдал за редким и опасным зверем.

А потом его губы дрогнули. Сначала неуверенно, будто не помня механизма, потом все шире, растягивая привычно сжатые уголки. И наконец он рассмеялся.

Это был тихий, сдавленный, удивленный смех, больше похожий на серию коротких выдохов, но это был он. Живой смех и первая искренняя улыбка за многие месяцы, а может, и годы, осветившая строгое лицо.

Ректор не пытался сразу вскочить. Он лежал на спине, глядя в низкое серое небо, и его плечи слегка тряслись от смеха. Это был самый человечный жест, который я когда-либо видела от него.

– Вы… вы совершенно невыносимы, Ветрова, – произнес Северов, наконец перестав смеяться и с трудом поднимаясь на ноги. В его голосе я с удивлением услышала тепло.

– Зато эффективна, – парировала я, протягивая ему руку, чтобы помочь. Северов на секунду заколебался, его взгляд скользнул по моей ладони, и я подумала, что он отвергнет ее.

Но его пальцы были холодными, но крепкими, и это рукопожатие длилось на долю секунды дольше, чем следовало.

В этот момент Лиза, храбрая до безумия, подкатила к нам на коньках и, затормозив с виртуозным разворотом, протянула ему пару старомодных, но крепких коньков.

– Господин ректор! Пфимми как раз велел передать. Вдруг пригодятся для  инспекции льда.

Северов посмотрел на коньки, потом на Лизу, потом на меня, потом на всех этих студентов, которые смотрели на него не со страхом, а с затаенным ожиданием, надеждой и еще не угасшим весельем в глазах.

И он вздохнул. Глубоко, как человек, принимающий свою судьбу, сдающийся перед лицом очевидной, хоть и абсурдной, необходимости.

– Что ж, – сказал Северов, и в его голосе прозвучали новые, непривычные нотки. – Раз уж я здесь… И раз уж вы все так настаиваете… Глупо было бы не проверить лед лично. С профессиональной точки зрения.

Он сел на скамейку и начал, не без труда и ворчания, менять обувь, а вокруг, стараясь не показывать вида, столпились ребята, готовые в любой момент подскочить на помощь.

Последующие полчаса были, возможно, самым сюрреалистическим зрелищем в истории Академии. Ректор Аркадий Северов, самый могущественный маг, стоящий у руля этого учреждения, неуклюже и медленно, держась за бортик так, будто это якорь спасения, двигался по льду. Сначала он скользил, цепляясь за все, что можно, и его лицо было искажено гримасой концентрации, будто он сдавал самый сложный экзамен в жизни.

Но он не сдавался.

– Не носком отталкивайтесь, а всем ботинком, господин ректор, – робко посоветовала Таня, пролетая мимо.

– Колени чуть согните! – крикнул кто-то с другого конца.

И Северов слушал. И в его глазах, помимо привычной суровости, появилось новое выражение – азарт. Тот самый азарт ученика, который столкнулся с проблемой и решил ее одолеть.

Он не стал мастером фигурного катания. Ректор падал еще пару раз, под общий, но уже добродушный и ободряющий смех. И каждый раз, поднимаясь, он отряхивался уже с меньшим раздражением и с большей решимостью.

Он был здесь, с нами. Не над нами, не против нас, а с нами.

Я каталась неподалеку, наблюдая за ним украдкой, и чувствовала, как во мне растет что-то теплое и огромное, распирающее изнутри. Это было похоже исцеление. На оттаивание.

В какой-то момент Северов оторвался от бортика и проехал самостоятельно несколько метров, балансируя, как цирковой артист на канате. Остановился, выпрямился, и на его лице появилось выражение чистого детского изумления и торжества, какое бывает у малыша, сделавшего первый шаг.

Северов посмотрел на меня через каток и кивнул, коротко, почти по-деловому.

И я поняла, что наш диалог продолжается. То, что началось под звездами, растет и живет.

Когда Северов уходил, чтобы вернуться в свой кабинет, его походка была такой же прямой и гордой, но что-то в ней изменилось. Он казался легче, будто сбросил с плеч невидимый тяжелый плащ.

Лиза подкатила ко мне, сияя от восторга.

– Вы видели, видели? Он катался! Он смеялся! Он проехал сам! И не орал на нас, и никого не отправил на отработку!

– Видела, – улыбнулась я. – Теперь в нем снова есть живое.

Лиза улыбнулась с благодарностью и теплом.

– Это все вы, профессор. Это вы его разморозили.

– Нет, – покачала я головой. – Это мы все сделали. Напомнили ему, что под ректорской мантией не машина для подписывания документов, а человек. И он может упасть, посмеяться над собой и вспомнить, как кататься на коньках.

Я посмотрела на сияющий лед, на смеющихся студентов, на огни в окнах Академии, которые теперь казались не белыми и холодными, а приветливыми и теплыми. Мороз пощипывал щеки, а внутри было так тепло и радостно, что хотелось кричать от счастья.

Лед тронулся, господа присяжные заседатели. И, кажется, его уже не остановить.