Глава 14

Чудо. Удивительное и сумасшедшее, пахнущее хвоей, свежей краской, расплавленным воском и застывшим в воздухе волшебством, которое вот-вот материализуется во что-то грандиозное.

И я была его полноправной, взмыленной и счастливой хозяйкой. Голос мой сипел от постоянных криков, планшет, прилепленный к руке магическим “липучим” заклятьем, был заляпан воском от свечей, краской и какими-то непонятными липкими пятнами, а руки заледенели, несмотря на перчатки. В Главном зале царила вечная мерзлота – необходимая жертва для сохранения хрупких ледяных декораций.

– Макс, свет на центральной елке мигает в такт музыке из учительской, а не из нашего зала! – прокричала я через весь зал, ловко уворачиваясь от двух могучих старшекурсников с факультета физической магии, которые, кряхтя, тащили гигантскую искрящуюся ледяную глыбу для будущей скульптуры Духа Зимы. – Переключи канал или перенастрой руны! Это же диссонанс полный!

– Я пытаюсь, профессор! – донеслось из-за колонны, где наш техномаг, увешанный проводами и светящимися кристаллами, яростно колдовал над массивной панелью управления. Его голос был полон отчаяния. – Но тут какие-то старые и непонятные руны! Они живут своей жизнью! Они сопротивляются вообще!

– Договорись с ними! – крикнула я в ответ, уже пробираясь к сцене. – Предложи им элю, как Буревестник в прошлый раз! Или попробуй сыграть на их тщеславии, скажи, что новая музыка сделает их моложе!

Я обернулась, едва не налетев на Таню, которая, с горящими как угольки глазами и кистями в обеих руках, наносила последние штрихи на огромное панно из инея и перламутровой краски, которое изображало танцующих духов зимы. От нее пахло скипидаром и свежей магией.

– Профессор Ветрова, смотрите! Они же живые, почти живые! Чувствуешь?

И правда, стоило присмотреться – едва уловимый морозный ветерок, гулявший по залу, заставлял складки одежд духов колыхаться, а их тени на стене словно двигались в такт нашему сумасшедшему ритму. Волшебство низкого уровня, но невероятно красивое.

– Потрясающе, Таня! – улыбнулась я. – Отлично! А теперь иди помоги с бархатным занавесом у сцены! Он опять зажевал гирлянду бегущего огня, и теперь там искры летят! Туши магией воды, только аккуратно!

Генеральная репетиция. Эти два слова свели с ума пол-Академии и наполнили безумной энергией другую половину. Мы не спали вторые, а может, уже третьи сутки, подпитываясь крепчайшим чаем и заклинаниями бодрости от сочувствующих профессоров. Но усталости не было. Вернее, она была, но ее перекрывал мощнейший, бьющий через край поток азарта. Потому что это было НАШЕ. Наше детище, наша победа, наш праздник, выстраданный и завоеванный. И он был уже так близко, что его дыхание, холодное и сладкое, можно было почувствовать кожей.

И самое невероятное, немыслимое, фантастическое – он был здесь. Ректор Аркадий Северов был с нами.

Впервые за все дни подготовки он не наблюдал за нашим муравейником из окна своего кабинета, как далекий, грозный бог. Он был в зале и помогал.

Сначала его появление вызвало нервный шок, близкий к параличу. Зал, только что гудящий, как улей, замер в мгновение ока. Все застыли на своих местах, как мыши при виде кота, уставившись на высокую фигуру в дверях. Он стоял, в своем строгом темно-сером камзоле, но без официальной мантии, с немного потерянным, изучающим видом, и медленно водил взглядом по нашему творческому хаосу. Десятки пар глаз впились в него, ожидая взрыва, замечания, ледяного: “Что это за безобразие?”

Но он лишь слегка кашлянул в кулак и сказал просто и очень спокойно:

– Продолжайте.

И это “продолжайте”, произнесенное голосом, привыкшим командовать, на этот раз прозвучало не как приказ, а как разрешение. Словно он признал наши права на этот хаос.

И мы продолжили. Осторожно, с оглядкой, шепотом. Но Северов не вмешивался. Он начал медленно обходить зал по периметру, смотрел, иногда что-то записывал в небольшой кожаный блокнот, который появился у него в руках. Его присутствие по-прежнему висело в воздухе тонной, но это уже была не угроза, а наблюдение. Взгляд архитектора, оценивающего стройку.

А потом случилось первое маленькое чудо.

Макс, пытаясь настроить защитные, сдерживающие чары на главном входе – чтобы никто из слишком разошедшихся гостей не пронес запрещенные зелья усиленного действия – ирония судьбы, учитывая нашу борьбу за сам праздник! – в общем, Макс перестарался с силой.

Раздался треск, вспышка синего света, и дверная коробка вместе с притолокой начала мгновенно покрываться толстым слоем инея. Подбежавший профессор Звягин, ответственный за противопожарную безопасность, едва отдернул руку. Поднялся переполох, Макс побледнел, как полотно.

И тут, не повышая голоса, сквозь толпу прошел Северов.

– Молодой человек, – произнес он, обращаясь к Максу. Тот замер, глядя на ректора с выражением человека, готовящегося к немедленной экзекуции. – Вы, по всей видимости, пытаетесь применить стабилизирующее заклинание третьего уровня на рунический контур, рассчитанный на пятый. Классический дисбаланс сил. Дайте-ка сюда.

Северов не ждал ответа. Легким движением взял у ошеломленного Макса магический фокусатор – дорогую, сложную штуковину. Повертел в пальцах, оценивающе щелкнул по кристаллу и легким, точным, почти небрежным движением провел им по заиндевевшему дверному косяку, что-то бормоча себе под нос. Чары вспыхнули не синим, а ровным, теплым золотистым светом, успокоились и улеглись, как кот на печке. Иней моментально испарился.

– Вот так. Теперь будет держаться стабильно до утра. И никого не заморозит.

Он вернул фокусатор Максу, который стоял с открытым ртом, бессмысленно глядя на прибор. Мы все в радиусе десяти метров стояли с такими же лицами. Ректор Северов только что помог. Не отчитал за ошибку, не оштрафовал, а помог решить техническую проблему.

С этого момента лед тронулся окончательно и бесповоротно. К нему начали подходить. Сначала осторожно, как к дикому, но красивому зверю – спросить про устойчивость ледяной арки у входа в буфет, потом про оптимальное, энергосберегающее заклинание для стабильной иллюминации на паркете, чтобы не поджарить ноги танцорам. И Северов спокойно отвечал – не читал нотаций о том, что надо было лучше учиться, и не хмурился, видя пробелы в знаниях.

Он просто давал советы. Точные, профессиональные, основанные на глубочайших знаниях, которые мы, глупцы, думали, он использует только для составления скучнейших учебных планов и написания гневных резолюций.

– Господин ректор, – осмелилась я подойти, когда он в одиночестве и с сосредоточенным видом проверял магические крепления огромной хрустальной люстры, которая должна была в кульминационный момент рассыпаться тысячами светящихся блесток. – Спасибо. За помощь. И за то, что не прогнали нас.

Северов взглянул на меня сверху вниз – он все же был значительно выше, и в его глазах не было привычной стужи, от которой кровь стыла в жилах– только живая нотка заинтересованности.

Или просто отражение тысячи огней?

– Это моя Академия, профессор Ветрова, – ответил он, отложив в сторону измерительный жезл. – И, кажется, я начал понимать, что это значит, скажем так, с некоторым опозданием. Моя помощь – лишь попытка наверстать упущенное.

В этот момент в зал, как свежий, бодрящий вихрь, ворвалась Лиза. Она была сияющая, как всегда, с растрепанными от беготни волосами и с огромной охапкой каких-то серебристых, переливающихся всеми цветами радуги лент.

– Профессор Ветрова, смотрите, что я откопала в самой дальней кладовке рядом с архивом алхимика Безменова! – воскликнула она. – Настоящее лунное серебро, забытое с прошлого века! Представляешь, как оно будет…

Лиза остановилась на полуслове, увидев ректора. Ее улыбка не померкла, а стала еще шире, почти до ушей.

– Ректор Северов влился в нашу творческую команду, – я улыбнулась в ответ. – Чувствуете дух авантюризма?

Он покачал головой, но уголки его губ – я поклялась бы в этом – дрогнули в едва уловимой попытке улыбки.

– Пытаюсь не мешать процессу, профессор Ветрова. Изучаю.

– А раз так, тогда держите! Лучшая помощь творческому процессу – это не мешать, а делать!

И я, не долго думая, сунула ему в руки добрую половину охапки переливчатых лент.

– Поможете нашей Лизе вешать их на балкон второго яруса. Раз мы в деле, то все должны им заниматься.

Да уж, это точно выглядело, как конец света: ректор Аркадий Северов будет вешать гирлянды вместе со студентами. Сейчас его знаменитый ледяной взгляд испепелит все украшения, ленты превратятся в пепел, а мы ровным строем отправимся чистить реторты до следующего академического года.

Но он медленно, будто оценивая вес и структуру материала, взял ленты. Посмотрел на них, потом на меня с немым вопросом, потом на высокую, шатковатую стремянку, прислоненную к колонне под балконом.

– Полагаю, вы правы, профессор Ветрова, – сухо произнес Северов, без тени иронии, а скорее с констатацией факта. – Доступ к верхним точкам действительно затруднен для большинства присутствующих.

И он направился к лестнице. Не как на эшафот, а как к очередной рабочей задаче.

Я стояла как вкопанная, забыв про планшет, про крики Макса и про зажеванный занавес, наблюдая, как ректор Аркадий Северов, самый могущественный и влиятельный маг Академии, величаво и аккуратно взбирается по скрипящим ступеням стремянки и начинает методично, с тщательностью хирурга, прикреплять серебристые ленты к резной балюстраде балкона. Он делал это медленно, вдумчиво, с тем же вниманием к деталям, с каким, должно быть, проверял финансовые отчеты или подписывал судьбоносные указы.

Лиза, поймав мой взгляд, вызывающе подмигнула, сделав вид, что поправляет невидимую корону на голове, и скрылась в толпе, оставив нас вдвоем. Вернее, втроем – Макс, оправившись от шока, устроился внизу и подавал ему новые ленты, завороженно глядя снизу вверх, как на редкое астрономическое явление.

– Чуть левее, господин ректор, – посоветовала я. – Чтобы они спадали не ровно, а каскадом, вот так… волной.

Он посмотрел на уже прикрепленную ленту, на свободное пространство, молча кивнул, отцепил и перевесил. Получилось идеально. Лента переливалась, ловя свет, и падала вниз изящным, живым водопадом.

Спустившись, Северов отряхнул ладони от невидимой пыли и посмотрел на свою работу. Потом его взгляд скользнул по всему залу, который постепенно, но неумолимо преображался, наполняясь не просто светом и украшениями, а нашей коллективной энергией, нашим общим, почти осязаемым ожиданием чуда.

– Они ведь меня не слушались, – вдруг сказал он тихо, глядя прямо перед собой, а не на меня. Голос ректора был низким и задумчивым. – Студенты. Когда я был молод и только начинал преподавать. И я считал, что это недостаток уважения, пробелы в воспитании, личная неудача. Теперь  я начинаю понимать, что это была просто энергия. Жизненная сила. Которой мне в те годы, наверное, так не хватало. Я боялся ее, потому что не понимал.

Я не знала, что ответить. Мои легкие, кажется, забыли, как дышать. Это была не та казенная, отстраненная речь, которую я ожидала услышать от него когда-либо. Это было признание. Похожее на то, что было в письме, но куда более личное, сказанное здесь, среди красок, стремянок и хаоса.

– Теперь-то вы поняли, в чем дело, – сказала я. – И дальше все будет по-другому. Хорошо и правильно, как и должно быть.

Он усмехнулся, коротко, почти неслышно, и это было самое странное – слышать от него этот человеческий, немного горький звук.

– Вы, госпожа Ветрова, и ваши… соратники, оказались сильнее. Не магически. Сильнее духом. Все вы.

Северов снова посмотрел на зал, и в его взгляде, обычно таком отстраненном и оценивающем, было что-то новое. Не собственничество хозяина, взирающего на владения, а причастность. Чувство, что и он теперь имеет к этому отношение.

– Ладно, – Северов вздохнул, возвращаясь к своему обычному, деловому тону, но без привычной ледяной резкости. – Хватит отвлекаться. Продолжайте. У вас, как я вижу, еще работы непочатый край. И, профессор Ветрова, – он повернулся ко мне, и его серые глаза наконец-то встретились с моими, – у вас, надо признать, хорошо получается. Координировать этот управляемый хаос. Руководить.

Он коротко, по-деловому кивнул и пошел прочь, направляясь к группе студентов, возившейся с установкой звуковых сфер, но уже с вопросами о правильной калибровке.

Я осталась стоять на том же месте. Щеки горели, как в лихорадке, а сердце колотилось где-то в горле, бешеным, радостным ритмом.

Ректор Северов.

Только что.

Похвалил меня.

Лично.

За организацию того самого, что он изначально хотел запретить под корень.

Это был не просто комплимент. Это была высшая награда.

Я обернулась к залу. Хаос никуда не делся. Кто-то на сцене кричал, что ей катастрофически не хватает блесток, и требовал срочно найти мешок с глиттером. Двое с факультета танцевальной магии ожесточенно спорили о порядке выхода пар в полонезе, размахивая схемами. Макс снова скрылся за колонной, откуда доносилось его бормотание и треск разрядов. Таня, не теряя времени, уже рисовала что-то новое на свободной стене – маленьких смеющихся снеговиков.

Мы были одной командой. Безумной, разношерстной, уставшей, но настоящей командой. И впервые я почувствовала не просто азарт и предвкушение от предстоящего праздника, а нечто большее, теплое и гордое, разливающееся по груди, – чувство общности. Гордость за всех нас.

И, странно это осознавать, гордость за ректора Северова. За то, что он, такой неприступный и правильный, нашел в себе силы не просто спуститься со своей башни, а стать частью этого безумия. Внести в него свой, северовский, аккуратный вклад.

– Эй, капитан! – донесся ликующий крик Макса из-за колонны. – Я договорился! Музыка и свет синхронизированы! Слушать пробный прогон?

Я вдохнула полной грудью воздух, пахнущий хвоей, магией и будущим. И крикнула в ответ так, что, кажется, даже люстра дрогнула:

– ДА, КОНЕЧНО, СЛУШАТЬ! ВКЛЮЧАЙ!

И когда первые, торжественные, волшебные аккорды вальса, специально написанного студентами-музыкантами, заполнили каждый уголок огромного зала, а тысячи огней – на елках, гирляндах, в люстрах и на полу – вспыхнули и погасли в идеальном, захватывающем дух ритме, окрасив все в сияющие цвета, я поняла.

Это будет не просто бал. Это будет самое настоящее, живое чудо, которое мы создали сами. И мы все, каждый – от Тани с ее кистями до Макса с его проводами, от бесстрашной Лизы до наконец-то оживающего ректора – были его творцами, его архитекторами, его волшебниками.

И это чувство было слаще любой победы.