Глава 20

Алиса Ветрова

Музыка пульсировала у меня в крови, смешиваясь с бешеным ритмом сердца и заглушая шепот мыслей и трепет каждого нерва. Лед моего платья был иллюзией, но холодок, бегущий по коже, – нет. Он исходил изнутри, от осознания того, что только что произошло.

От взгляда Северова, который жёг меня сквозь толпу даже сейчас.

Мы танцевали.

Великий Магистр Чародеев и Снежная Королева. Две маски, два олицетворения силы и отстраненности.

Но в танце была только легкость, полет и немое понимание, которое прошивало нас обоих насквозь, словно луч чистого света.

Неужели Аркадий думал, что кто-то его не узнает? С первой же секунды, как его высокая  прямая фигура в темной, усыпанной звездами, будто вырезанной из самого неба мантии появилась в дверях зала, все сразу же поняли, кто это.

И толпа замерла, удивленная и завороженная, а у меня в горле пересохло.

Северов держался с привычной ему аристократической выправкой, но без прежней скованности, будто сбросил невидимые цепи. В серых глазах больше не было стужи – в них теперь шумело море, взволнованное предгрозовым ветром перемен, и в глубине светился отблеск солнечного луча.

И когда Северов пошел ко мне через весь зал, и люди расступались перед ним, как перед настоящим властелином, я едва могла дышать.

Аркадий Северов сбросил с себя шкуру дракона и облачился в одеяние настоящего волшебника. И теперь он был невероятно, опасно прекрасен.

Рука ректора протянулась ко мне в немом приглашении. Моя ладонь легла поверх его, и сквозь тонкую ткань перчаток я почувствовала жар его кожи.

– Ваше Величество. Вы позволите пригласить вас на танец?

Как можно было ему отказать?

Северов склонил голову, и в уголках его глаз, видных в прорези, дрогнули лучики морщинок – почти улыбка.

И мы вышли в центр зала и наш танец стал не просто набором движений. В нем сейчас было продолжение всех наших разговоров, всех наших споров, всех тех мгновений, когда наши взгляды встречались и между ними проскакивала искра.

Только теперь мы говорили не словами, а движениями. Рука Аркадия на моей талии была твердой и уверенной, его шаги – точными, но в них появилась плавность, которой раньше не было.

Он вел, а я следовала, но это следование было не подчинением, а гармонией. Мы парили, и зал переставал существовать. Была только рука ректора в моей, его глаза, прикованные к моим, и то невысказанное, что висело между нами, плотное и сладкое, как густой мед.

Когда музыка стихла и мы остановились, я не хотела отпускать его руку. Пальцы Аркадия все еще сжимали мои, и это простое прикосновение через перчатку жгло кожу.

Мы стояли, глядя друг на друга, и в воздухе трепетало молчание, более красноречивое, чем любые слова. Я видела в его взгляде то же, что чувствовала сама – смятение, надежду, страх и ту самую, новорожденную, хрупкую и такую сильную связь, что не требовала подтверждения.

Аркадий отпустил мою руку, и я почувствовала физическую боль от этой потери, будто оторвали часть меня.

– Спасибо за танец, Магистр, – мой голос прозвучал чужим, сдавленным от нахлынувших чувств.

– Это была честь, Ваше Величество, – его ответ был таким же тихим, таким же многозначительным. Он сделал легкий, почти неуловимый наклон головы. – Надеюсь, это не последний танец этой ночи.

Я отступила, растворившись в толпе, но его взгляд, словно привязанный, преследовал меня. Я чувствовала его на себе, как физическое прикосновение – теплое пятно между лопаток.

Я шла, улыбаясь, отвечая на реплики, кивая знакомым маскам, но весь мой разум был там, в центре зала, все еще в объятиях ректора, в такт музыке, которая теперь звучала только для нас двоих.

– Профессор Ветрова! Вы только посмотрите на них! – Лиза в костюме огненной саламандры, вся в блестках и сиянии, схватила меня за руку, указывая на толпу танцующих. Ее глаза горели за маской. – Это же невероятно! Все смеются, танцуют! И он… Ректор! Он танцевал! С вами!

– Да, – просто сказала я, и моя улыбка стала шире и настоящей. – Танцевал.

– Чудо! – воскликнула Алиса. – Настоящее новогоднее чудо! Макс, ты видел?

– Видел! – прокричал в ответ Макс – Статистическая вероятность развития событий по романтическому сценарию после такого танца возросла до девяноста семи процентов!

Я рассмеялась, и смех звенел, чистый и легкий.

Это был наш общий триумф – шумный, яркий, пахнущий еловыми ветками и волшебством. Но мой личный триумф, тихий и трепетный, был еще впереди. И время до полуночи растянулось, как раскаленная смола. Каждая минута была вечностью ожидания.

Вот и профессор Буревестник, примостившийся в углу с огромным бокалом эля, поймал мой взгляд и поднял бокал в молчаливом тосте, глаза под маской хитро щурясь. Я поклонилась ему в ответ, полная благодарности. Этот вечер был чудом, и он был частью его.

И вот настал самый важный момент нашего праздника. Музыка смолкла, оборвавшись на высокой ноте. Все замерли, задирая головы к огромным магическим часам на стене, чья позолоченная стрелка медленно и неумолимо приближалась к цифре двенадцать. Воздух сгустился, наполнился электричеством предвкушения.

Первый удар. Глухой, мощный, пронизывающий весь зал насквозь, заставляя содрогнуться стекла в канделябрах.

Второй. Сердца забились в унисон с медной громадой.

Третий.

Я стояла, не дыша, и искала Аркадия в толпе. Он стоял у колонны, не двигаясь, отрешенный от суеты вокруг, и его взгляд был прикован только ко мне.

Четвертый удар. Пятый.По залу пронесся шепот, предвкушающий, взволнованный. Руки потянулись к застежкам масок.

– Готовься! – прошептал кто-то рядом.

Шестой удар. Седьмой.

Я видела, как рука Аркадия, медленная и уверенная, поднялась к застежке его серебряной маски. Мои собственные пальцы, вдруг ставшие непослушными, потянулись к холодному, резному льду, который скрывал мое лицо.

Восьмой удар. Девятый.

Время замедлилось, растянулось, потеряло всякий смысл. Зал, огни, люди – все поплыло, потеряло четкость, превратилось в акварельное пятно. В мире остались только Аркадий, я и неумолимый счет гигантского сердца часов.

Десятый.

Наши пальцы нашли застежки. Металл щелкнул о металл. Лед под моими пальцами дрогнул.

Одиннадцатый.

Я резко, одним движением сбросила свою маску – она упала на паркет с тихим, хрустальным звоном, разлетевшись на тысячи сверкающих, как слезы, осколков. Я встряхнула головой, чувствуя, как прохладный воздух бального зала касается моего разгоряченного лица.

Двенадцать!

Северов снял свою маску резко, почти с вызовом. Серебряная маска Великого Магистра осталась у него в руке, и он бросил на нее беглый взгляд, словно прощаясь с последней ширмой.

И в этот самый миг, под двенадцатый, финальный, ликующий удар курантов, когда зал взорвался оглушительными криками “С Новым годом!”, фейерверками из магии света, хлопушками и всеобщим, безумным ликованием, Аркадий неожиданно оказался рядом со мной.

И мы обнялись. Его руки легли на мо. талию, мои руки сами собой, точно по давно заученному сценарию, обвили его шею. Лицо Аркадия было так близко, что я видела тень ресниц на его щеках, мельчайшие прожилки в его серых, теперь совсем не ледяных глазах. Я видела каждую частичку сомнения, ушедшую из его взгляда, оставившую только чистую, безудержную уверенность и такую жажду, что у меня перехватило дух.

– Алиса… – прошептал Аркадий, и мое имя на его устах было не признанием, а молитвой, спасением, единственным нужным словом в грохочущей вселенной.

А потом он поцеловал меня.

Поцелуй был как падение в бездну, в которую мы оба боялись, но так отчаянно хотели прыгнуть.

Губы ректора были теплыми и властными. В поцелуе дымился голод человека, который долго шел по пустыне и наконец нашел оазис, и не верит, что это не мираж.

А еще – благодарность, смешанная с изумлением.

И еще любовь. Та самая, о которой мы боялись говорить, которую прятали под слоями споров, усмешек и молчаливых взглядов, но которую не могли больше скрывать ни на секунду.

Я отвечала ему с той же страстью, с тем же облегчением, с той же дикой радостью, что вырывалась наружу, как птица из клетки.

Мир вокруг исчез, растворился в гуле голосов и вспышках. Не было зала, не было студентов, не было фейерверков.

Были только мы.

Этот поцелуй был итогом всего – гнева в книгохранилище, тихой ночи в обсерватории под звездами, падения на катке, разлитого чая, всех наших случайных встреч. Он был тем самым «завтра», которое мы обещали друг другу, даже не произнося вслух.

Он был началом нашей большой истории.

Потом мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух.

Мы стояли, прижавшись лбами друг к другу, в маленьком островке нашего пространства среди бушующего моря праздника. Дыхание Аркадия было горячим и неровным на моей коже. Его глаза сияли таким светом, которого я никогда раньше в них не видела

В них сейчас было счастье – полное, безоговорочное, ослепительное.

– Я люблю тебя, – выдохнул Аркадий, и в этих трех словах не было ни тени сомнения, ни оглядки назад.

Это была сама жизнь и правда о ней. Простая и настоящая, как восход солнца, как магия, что витала в воздухе этой ночи.

Слезы навернулись мне на глаза, но это были слезы чистого, переполняющего восторга.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала я в ответ, и это было так же естественно, как дышать, как чувствовать биение его сердца рядом со своим. – С самого начала, наверное. С того момента, как ворвалась в твой кабинет и перевернула все вверх дном. И твои планы, и свое сердце.

Аркадий рассмеялся, тихо, счастливо, и его смех, такой редкий и такой настоящий, был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышала. Он прижал меня крепче.

– И я, кажется, с того самого момента, как решил, что ненавижу тебя всем сердцем за этот беспорядок и шум, – сказал он, его губы коснулись моей щеки. – И бороться было совершенно бесполезно.

– Хорошо, что ты сдался, – пробормотала я, уткнувшись носом в шею ректра, вдыхая знакомый, теплый запах его кожи, смешанный с ароматом ночи и магии.

Мы стояли, обнявшись, посреди безумствующего зала, и нам было плевать на окружающих, на усмешки, на удивление, на восхищение.

Пусть все видят. Пусть все знают. Это было наше чудо, завоеванное не силой заклинаний, а искренностью. Наша новая жизнь, которая началась с этого поцелуя под бой курантов, с признания, что вырвалось наружу вместе с криками “С Новым годом!”

И Аркадий снова поцеловал меня, уже не так яростно, а нежно, почтительно, как что-то хрупкое, бесконечно дорогое и долгожданное.

– Алиса, – он произнес мое имя снова, как будто пробуя его на вкус, наслаждаясь правом говорить его вот так, просто так. – Что мы будем делать? Со всем этим… – он сделал неопределенный жест, включающий в себя и академию, и условности, и наше безумное, невозможное, случившееся чудо.

Я откинулась назад, чтобы видеть его лицо, и улыбнулась, чувствуя, как по мне разливается дерзость и абсолютная уверенность в правильности всего происходящего.

– А что мы обычно делаем? – спросила я, поднимая бровь. – Будем творить и жить дальше. Иногда нарушать правила и удивлять всех. Только теперь, – я положила ладонь ему на щеку, и Аркадий прикрыл глаза, прижавшись к ней, – только теперь мы будем делать это вместе.

Он снова рассмеялся, этот чудесный, свободный смех, и прижал меня к себе так крепко, что я едва могла дышать. Но мне не нужно было воздуха – ничего не нужно, кроме объятий, тепла и любви.

– Тогда держись крепче, солнечный луч, – прошептал Аркадий мне в волосы. – Вместе мы, наверное, устроим такой шторм, что прокатится по всему королевству.

Я знала, что все будет хорошо. Потому что самая важная, самая древняя и самая сильная магия – это магия любви. И мы только что сотворили ее вместе, своими руками и сердцами – под бой курантов, в сиянии новогодней ночи.

Просто сбросили маски и открыли свои сердца навстречу друг другу и новому году, полному бесконечных и самых светлых чудес.