Глава 45. Слава

Глава 45. Слава

Дверь за Яной закрывается тихо. Подозрительно тихо для женщины, которая обычно хлопает так, что у соседей с потолка люстры падают. Значит, обиделась по-настоящему. Ну и хрен с ней, если честно. У меня сейчас в башке нет места ни для её духов, ни для надутых губ, ни для претензий на то, чего между нами отродясь не было — разве что пара раз на диване, без всяких обязательств с моей стороны, о которых я, кстати, честно предупреждал.

Хожу по кабинету, как подсадной кабан перед случкой. Три шага туда, три обратно. Красное дерево, кожа, вид на набережную — всё как положено успешному, лощёному хмырю, каким я теперь официально считаюсь. Смешно, блин. Всю жизнь бегал от клеток — от нар, от общаги на восемь рыл с одним толчком, — и сам себя запер. Добровольно. В тот вечер, когда деваха в форме уборщицы приперлась в мой клуб устраиваться на работу.

Вера.

Останавливаюсь у окна, прижимаюсь лбом к стеклу — холодное, аж зубы сводит, но зато мозги немного на место встают. За окном — обычный питерский вечер, серость и морось, романтика, мать её. Какой-то лох внизу идёт с зонтом, хотя дождь ещё не начался. Завидую мужику. У него, наверное, из проблем — только этот дождь.

Вспоминаю тот вечер в «Белых розах». Как её выволокли за патлы прямо на свет, посреди ложи, — тощую пигалицу в форме уборщицы, с разодранными в кровь коленками и подбородком, задранным так, будто она мне тут корону сейчас вручать будет, а не в лужу собственной крови садиться. Я тогда ей ствол к щеке приставил. Она даже не заплакала, сука. Только дышала через раз и толкала речугу — про девяностые, которые заканчиваются, про то, каким мне авторитетом быть. Как будто от каждого слова жизнь зависела. Ну, собственно, так и было.

А что, если уже тогда — не отчаявшаяся школота из глубинки, а работа? Чистая, выученная назубок легенда?

Мысль мерзкая, ползёт по хребту, как холодный таракан, но я себя заставляю додумать до конца, не сваливать, как обычно сваливаю от всего, что не нравится. Пробраться в клуб уборщицей — раз. Наврать охране так, что даже мои орлы не почесались проверить — два. Дождаться момента, спалиться картинно, а когда тебе пушку к морде приставят — не разрюмиться, не запросить пощады, а толкнуть спич про светлое легальное будущее. С дулом у виска так не соображают. Так шпарят люди, которые заранее знают текст, потому что кто-то другой его для них написал и заставил выучить.

А потом, когда я ей предложил перевести собеседование на более горизонтальную поверхность, — отказала. Спокойно, разложила по полкам: переспим, тебе — эпизод, мне — потеря клиента. Обычная деваха, которой светит идти по морозу пешком без работы и денег, так не рассуждает. Так рассуждают те, кого натаскивали держать дистанцию с объектом разработки. Может, дело было вообще не в характере. Может, просто приказа не поступало — подпускать меня ближе положенного. Одно дело — влезть в доверие, разгрести бумаги, вызнать связи. Совсем другое — залезть в постель к объекту. За такое, поди, из органов с волчьим билетом гонят, и это ещё по-доброму.

Подсадная утка. Не сама придумала — сверху дали задание, снабдили легендой без единого прокола. Даже папашу вспоминаю — хромой дед с обрезом, нарисовался ровно через час, минута в минуту. Идеальная деталь для сценария: больной, преданный родитель, готовый сдохнуть за дочь на глазах у всей моей братвы. Кто заподозрит девчонку, за которой из мороза, хромая, тащится отец с ружьём?

Мозги, стать, умение держать морду кирпичом под дулом пистолета — всё уже при ней было, оставалось только фасад подобрать. Бухгалтер, легализация. Идеально, мать его. Ближе к моим бумагам никак не подкатишь, а бумаги — это я весь, с потрохами, разложенный по папкам.

Недоделанная Мата Хари, чтоб её.

Скалюсь своему отражению в тёмном стекле — небритый, с мешками под глазами, похож на человека, которого только что развели, как последнего лоха на рынке. Легче так думать. Легче считать её пешкой в чужой игре, чем признать, что тощая заучка в рваных колготках оказалась просто умнее меня. Сама, без всякого куратора за спиной. От второй мысли вообще подташнивает.

Сажусь за стол, давлю пальцами на виски — сильно, чуть до искр в глазах. Голова гудит, как трансформаторная будка. Снимаю трубку внутреннего телефона.

— Толик, зайди.

Приходит через минуту — рожа заспанная, хотя восемь вечера на дворе, у него вечно такое лицо, будто разбудили посреди похмельного сна.

— Слав?

Встаёт у порога, не садится без разрешения — привычка ещё с тех времён, когда я сам был такой же шестёркой, как он сейчас. Смотрю на него, и мелькает паскудная мыслишка: а вдруг и этот не просто так рядом трётся. Гоню сразу — эдак и до дурки недалеко, если каждого подозревать.

— Веру Владимировну — под колпак. Постоянно, — говорю ровно, будто про обычную сделку речь, а не про бабу, которую я минуту назад мысленно называл своей. — Звонки, встречи, куда ездит в свободное время. Тихо, чтобы ни одна псина не унюхала. И уж тем более она сама.

Толя хмурится, прикидывает в уме логистику. Вопросов не задаёт — за это и держу его столько лет.

— Сделаем, — кивает, поворачивается к двери.

— И ещё, — кидаю вслед, он замирает вполоборота. — Прошлое её раскопать. Якутск этот, отец, институт — всё, до последней запятой. Хочу знать про неё больше, чем она сама про себя знает.

— Понял.

Дверь закрывается — тихо, как перед этим за Яной, только тишина другая, деловая, а не обиженная. Остаюсь один, и, чёрт возьми, дышится легче — оттого что дело сдвинулось, а не просто варится в башке. Плевать, кто она. Главное — теперь узнаю.

Наливаю коньяк, врач бы не одобрил, но врача тут нет, а я тут хозяин. Стою у окна, кручу бокал, разглядываю своё отражение в стекле — потрёпанный мужик, которого только что, кажется, обыграли на его же поле. Если обыграли. Если вообще была игра, а не просто моя собственная кукуха after недели без нормального сна.

В дверь стучат — не как секретарши, робко, а по-свойски, коротко, два раза.

— Заходи.

Вера. Тот же серый костюм, что и на работу каждый день напяливает, но в морде что-то новое — решимость, какой раньше не видел. Обычно держит лицо, как профессиональный шулер за столом — хрен считаешь. Такой же ровный взгляд у неё был тогда, под моим стволом. Только сейчас без грамма страха. Она на что-то решилась, и весь мой расчёт, всё хладнокровие, которое я себе только что натренировал, трещит по швам ещё до того, как она рот открыла.

— Слава, нам нужно кое-что обсудить.

Голос ровный, но я слышу — на донышке, в микроскопической запинке перед словом «обсудить», — что-то дрогнуло. Или мне уже мерещится. Я теперь и собственным ушам не верю, когда дело касается её.

Ставлю бокал на подоконник — глухой стук стекла о мрамор. Складываю руки на груди, прислоняюсь к раме — поза, которая должна орать «я спокоен», хотя внутри всё натянуто, как струна перед тем, как лопнуть и всех вокруг посечь. Пытаюсь читать её лицо, как читаю партнёров за столом переговоров, — и, сюрприз, не могу. Никогда не мог. Не смог и тогда, в кабинете «Белых роз», когда держал её за грудки формы уборщицы и ждал, что сломается. Не сломалась тогда — не сломается и сейчас.

— Слушаю.

Она делает шаг, потом ещё. Каблуки стучат по паркету, и с каждым шагом плечи у меня напрягаются сильнее — тело раньше башки просекает, что щас будет. Вместо того чтобы говорить, оказывается вплотную — так, что чувствую тепло через рубашку, — кладёт ладонь мне на грудь и целует. Коротко, сама, первая — то, чего от неё вообще никогда не бывало. Губы холодные с улицы, оттого поцелуй кажется настоящим до одури. Или это тоже расчёт, а я уже вообще ни хрена не отличаю одно от другого.

Отстраняется, смотрит снизу вверх, без единой капли робости.

— Я согласна.

Где-то внутри щёлкает: вот оно, поехали. Ну ладно. Играй. Посмотрим, кто кого сделает, Вера Владимировна.

— На что согласна? — спрашиваю ровно, ничем не выдавая, что внутри крутится карусель из слежки, подозрений и Толиной сонной рожи.

— Я согласна стать твоей женой, Слава.

Рука сама впивается ей в предплечье — резче, чем надо, пальцы сминают ткань и кожу под ней, будто тело хочет удержать её на месте, не дать сбежать, пока не передумала, пока не выяснилось, что это шутка или очередной ход в чьей-то игре. Она вздрагивает, шипит сквозь зубы, и я, опомнившись, разжимаю хватку, глажу то же место — уже мягко, чуть ли не виновато, хотя вины за собой особо не чувствую.

— Не думай, что это будет фиктивный брак, Вера, — говорю негромко, и для неё это звучит как обещание. Для себя знаю — это предупреждение. Всё будет по-настоящему, потому что я намерен докопаться до правды, какой бы она ни оказалась, а не изображать рогатого лоха в чьей-то постановке.

— Все будет по настоящему, — повторяю, вбивая гвоздь поглубже.

— Я и не думала… — шепчет она и морщится: — Ты делаешь мне больно.

Только тут доходит, что до сих пор сжимаю её руку так, что костяшки побелели. Отпускаю, гляжу на след — розовое пятно останется, — глажу большим пальцем, легко.

— Тогда надо пожениться как можно скорее, — говорю, разглядывая её лицо внимательнее, чем любого партнёра на переговорах, — чтобы не передумала.

Проверка. Начнёт юлить, тянуть время, ныть про платье и родителей — плюс камешек к моим подозрениям. Не начнёт — тоже ничего не докажет, но хоть будет за чем наблюдать дальше.

— Не передумаю, — отвечает без запинки, глядя прямо, и тише, почти шёпотом: — Мне кажется, у меня и выбора особо нет.

Вот это уже интересно. Слова цепляют, повисают между нами в воздухе. Что она имела в виду? Что деваться некуда, потому что втюрилась по уши? Или что кто-то другой её приложил к стенке и не оставил вариантов? Хочу спросить сразу, пока не остыло, но она уже обхватывает моё лицо ладонью и целует снова, медленно, без спешки, и вопрос застревает где-то в глотке.

Отвечаю на поцелуй — а куда деваться. Тело своё дело туго знает, ему плевать на слежку, на Толю, на завтрашнее досье, исписанное мелким почерком. Руки сами ложатся ей на талию, тянут ближе, и на секунду кабинет — стол, кресла, морось за окном — исчезает нахрен, остаётся только тепло чужого тела под ладонями и её дыхание у самых губ.

Башка — другое дело. Башка уже отсчитывает дни до свадьбы, спокойно, методично, как сроки по контракту. Женюсь. Буду рядом каждый божий день и каждую ночь — ближе, чем любой Толя со своей слежкой когда-нибудь подберётся. Ближе любого досье.

Посмотрим, Вера Владимировна, как далеко ты пойдешь. И, главное, куда именно вы меня за собой утащите.

Конец первой части