10 день. Лена

Я просыпаюсь только к полудню.

Как я вчера вернулась из универа, даже не помню. С кем-то разговаривала по дороге, отвечала на чьи-то звонки.

Наташка была в гостях, и я уснула раньше, чем она вернулась.

И вот теперь она буравит меня взглядом.

– Завалила?

Я киваю.

Она охает:

– А я тебе говорила – бери больничный. Может, за неделю Горыныч выдохся бы. Понаставил двоек и успокоился.

Я не могу ей объяснить, что ни через неделю, ни через месяц желание Дмитрия Сергеевича выгнать меня из универа не стало бы меньше.

– Вот сволочь! – негодует подруга.

Мне хочется за него заступиться. Я сама во всём виновата. Но я предательски молчу.

Он не может сейчас поступить по-другому. Он считает меня расчетливой дрянью. А что еще он может думать? Я ведь специально поехала на ту игру, надела парик, назвалась другим именем.

И разве поверит он, если я скажу, что я сама не думала, что всё случится именно так? Что у меня самой внутри что-то перевернулось? От его улыбки, от его поцелуев.

Я плачу, уткнувшись в подушку. Дура, гадина. Как я могла втянуть его в эту историю?

Я вспоминаю, как мы гуляли с ним по парку, как я читала ему стихи. И как он назвал меня своей девушкой, когда знакомил с дядей. Интересно, он, правда, считал, что у нас с ним всё может быть всерьез? Я почему-то думаю, что правда. И оттого, что это не случилось по моей вине, я чувствую себя особенно гадко.

Если бы всё можно было вернуть назад, я не поехала бы в Пушкин.

Представляю на миг, что этих – наших, общих – выходных не было бы, и покрываюсь холодным потом. Нет, даже если бы всё можно было вернуть назад, я всё равно бы поехала – чтобы снова с ним познакомиться – с новым, другим, моим.

– Нет, ну разве так можно? – Наташка ходит по комнате из угла в угол – так ей лучше думается. – И что теперь? Поедешь домой?

Ее вопрос придает новое направление моим мыслям. Со своими любовными переживаниями я совсем забыла о маме! Как я скажу ей, что меня отчислили из университета? А братья? А магистратура?

– А на апелляцию подать можно? – вопрошает Наташка. – Нет, ну а что? Если всё равно отчисляют. Надо хотя бы попробовать. А представляешь, сколько народа из-за Горыныча выгнали? Чурбан бесчувственный!

Она говорит о нем как о преподавателе, а я думаю как о мужчине. Но она права – он бесчувственный! Ну, почему, почему он не захотел даже выслушать меня? Ну, пусть не простил бы. Но выслушать-то мог!

Правильно! Подам на апелляцию! Я-то знаю, что ответила на оба вопроса билета. И пусть докажет, что ответы неправильные.

Быстро одеваюсь и бегу в универ. Меня потряхивает от волнения. Я скоро с ним встречусь, пусть и по сугубо учебной надобности.

И после апелляции ему придется меня выслушать!

***

Врываюсь в деканат с боевым настроем. Держитесь, Дмитрий!

Милая секретарша Нина неожиданно встречает меня широкой улыбкой.

– Лена, как хорошо, что ты пришла! А я как раз тебе звонить собиралась. Что же ты вчера и меня, и себя напугала? А я удивилась еще – как такая умная девочка и вдруг не сдала? Ну, что ты молчишь? Не поняла? Сдала ты зачет! Сдала!

Не может быть! Или всё-таки может?

Даже не знаю, рада я этому или нет. Но облегчение чувствую (хорошо, что еще не позвонила маме!)

Я должна с ним поговорить! Ведь он же до сих пор думает, что я… В общем, ничего хорошего он не думает.

– А Дмитрий Сергеевич у себя?

Нина качает головой:

– Нет, он в главный корпус пошел. Ему сейчас не до тебя, – и понижает голос. – Он увольняется!

– Что?

– Увольняется, говорю. По семейным обстоятельствам.

Она важничает от обладания секретной информацией и явно ждет, что я стану ее расспрашивать.

Но зачем мне расспрашивать? Я и сама знаю, почему он увольняется. Из-за меня!

Чувствую себя дрянью.