Глава 24

Сказать, что Маринку трясло – это ни о чём. Напряжение изводило.

Всю ночь ворочалась, прокручивая в голове варианты как быть, а под утро приснился какой-то бред: они с Данилой в туалете ночного клуба, занимаются сексом. Всё как-то суетливо и пошло. Она и не хочет, и не понимает, зачем делает это, но всё равно послушно подставляется и терпит. Это снова её первый раз, ей больно, но неловко об этом сказать... и вдруг заходит Кир.

По её ногам густо бежит кровь, но она уверяет его, что это просто месячные и просит Данилу подтвердить, а тот, вместо этого, начинает вдруг её целовать – глубоко, с языком, и она отвечает, потому что, хотя и жутко неловко перед Киром, но ей так хорошо, что противиться просто нет сил...

А потом она настойчиво пытается объясниться с Киром, но он не хочет говорить – он увлечённо танцует с Ребровой «Последнее танго». У неё уже огромное пузо, Маринка смотрит на него, и знает, что это ребёнок Кира, но даже не ревнует, потому что понимает вдруг – просто нужно напоить Кира водкой, тогда к утру он забудет про беременность, и та сразу исчезнет.

Эта мысль – настоящее озарение! Просто нужно до беспамятства напоить Кира и всё будет хорошо! Всё обнулится и можно будет вздохнуть спокойно.

Уговаривает Данилу помочь ей, но ему не до того – он разделывает сырую рыбу. Много сырой рыбы. Много крови и слизи, и этот жуткий запах... И всё это в туалете, где они с ним только что занимались сексом.

Она обижается на него, колотит по спине и кричит что-то злое, но Данила лишь сосредоточенно запускает окровавленную пятерню в очередное вспоротое брюхо и, вычерпнув целую горсть густо пронизанной капиллярной сеткой икры, протягивает ей.

«Угощайся, дерзкая...»

И Маринка берёт её и ест, а Данила с хрустом вонзает нож в брюхо следующей рыбине.Вокруг на полу много икры вперемешку с крохотными, уже вылупившимися мальками. Они, задыхаясь, бьются об кафельный пол, и при виде них по Маринкиному языку разливается послевкусие их с Данилой поцелуя – страстное, но горькое, как рыбья желчь...

Проснулась с тяжестью внизу живота и ощущением, что раньше срока начались красные дни, но оказалось, ложная тревога. За завтраком через силу запихнула в себя половинку бутерброда и закрылась в комнате.

Отчаянно хотелось позвонить Киру, но было слишком страшно. А вдруг он уже всё знает?

Вкус и запах сырой рыбы всё ещё стояли поперёк горла, а воспоминание того, как Данила возился в кровавых кишках, вызывало тошноту – до отторжения к нему самому. До беспомощной ненависти.

Ну как он не понимает, что всё это было просто тупой ошибкой?! Как смеет вмешиваться в их с Киром отношения? По какому праву? Он ей кто – судья что ли?

Валялась на кровати, наблюдая, как ползёт по кругу стрелка часов. Ехать на репу, не ехать? Позвонить Киру – не позвонить? Или, лучше, сначала Катьке?

– Пи-и-ищит, Оксаночка! Та-а-амагочики пищит! – заладил за дверью брат.

– Тёмушка, Мариночке отдай, это её! – отозвалась, громыхая банками на антресолях, Оксана.

Он сунулся в комнату:

– Та-а-амагочики пищит! Мариночке отдай! Отдай Мариночке!

Маринка досадливо ткнулась лицом в подушку, притворяясь спящей, но у него в руках действительно что-то настойчиво запищало, и она подскочила, выхватила сумочку, суетливо зарылась в неё, отыскивая пейджер.

Не зная, как выключить звук, сунула его под подушку и пихнула брата к двери:

– Иди, Тёма! К Оксане иди!

– Та-а-амагочики! – упёрся он.

– У Оксаночки возьми, иди!

Пока избавилась от брата, пейджер уже пропищался. Схватила его – на табло мигает конвертик. Интуитивно понятно, что сообщение пришло, но что с ним теперь делать, как открыть? Пока тыкалась по кнопкам, пейджер снова ожил, запищал, да так громко и долго, что, на всякий случай, снова пришлось сунуть его под подушку.

В комнату заглянула Оксана.

– Марин, я не пойму, чего Тёмушка заладил, какой ещё тамагочик? У нас разве есть?

– Понятия не имею! Его просто перемкнуло, наверное. Первый раз что ли?

– А какие у тебя планы? Я сейчас буду салат закрывать, мне надо, чтобы ты с ним побыла, чтобы он на кухню не лез.

Изредка подталкивая качели, разбиралась с пейджером. Писать можно было только латиницей и совсем коротко, и Маринка с надеждой списывала на это сухую дежурность сообщений Кира. Но сердце всё равно сжималось: «А вдруг он просто уже всё знает?»

– Та-а-амагочик! – назойливо тянулся к пейджеру брат.

– Тамагочик, тамагочик! – отмахивалась Маринка и уже который раз вместо того чтобы отправить, случайно удаляла своё с трудом набранное сообщение. И это так раздражало – прям до бесючки!

Хотя на самом деле, конечно, пейджер был прикольной штукой, и когда от Кира приходили сообщения, сердце сразу начинало биться в предвкушении интриги – что он написал? Это было похоже на переход на новый уровень в игровой приставке, когда смотришь на секретные испытания и не понимаешь, как их пройти и к чему они приведут. Словно другая, неизведанная реальность. И подарок это был очень крутой, Маринка о таком даже не мечтала!

Но сейчас радость обладания омрачалась тревогой предстоящей встречи с Киром, и ощущением загнанности. А главное – выхода из этого тупика не было, потому что всё упиралось в этого чёртового Данилу и его тупые упрямые фантазии и обидки!

Прям хоть бери и сама рассказывай Киру, как всё случилось, и почему.

При мысли об этом тревожно подводило живот, и почему-то сразу вспоминался сегодняшний тошнотворный сон.

А потом вдруг щёлкнуло – а ведь это идея! Можно протянуть ещё пару недель до месячных и уже тогда обстряпать всё так, как будто Кир сам виноват, что ничего не почувствовал, но кровь-то вот она! Всё как с Данилой, только наоборот!

Сама идея казалась гениальной... Вот только долгожданная близость превращалась тогда в какую-то тупую и пошлую комедию, и Маринка уже просто не хотела её, но чувствовала себя обязанной, потому что обещала.

Хотя, может, и комедии не понадобится. Может Данила уже всё растрепал.

Неизвестность изводила, и от всего этого было настолько муторно, что даже перехотелось видеть и самого Кира. Теперь каждая минутка, приближающая их встречу, становилась словно пинком, толкающим её к краю.

Стоя на остановке, ещё издали увидела машину Кира, заволновалась, теребя ремешок сумки... И вдруг разглядела, что на переднем пассажирском кто-то сидит. Сердце оборвалось – ну конечно этот... Данила, кто же ещё! И каково же было ещё счастье, когда оказалось, что это Катька. Всего лишь Катька!

Маринка даже не сразу поняла, что та, вообще-то, расселась на её месте, и даже чуть было добровольно не села назад, если бы Катьке самой не хватило совести пересесть.

Забралась в салон, в жутком смятении заставила себя поднять виноватый взгляд на Кира:

– Привет...

А он вдруг улыбнулся – как будто солнце из-за тучи выглянуло, притянул её к себе, шепнул:

– Привет, малинка. Не дуешься больше?

– ...На что?

– Ну что с Данычем тогда в бане зависал, а тебе не сказал?

– А... Да нет. Зависал и зависал, что такого-то. – Хотя на самом деле, за всеми своими терзаниями, она вспомнила об этом только сейчас, и в груди тут же поднялась непонятная сумятица – то ли радоваться, что он явно ещё ничего не знает про неё саму, то ли ревновать.

– Фух, блин, хорошо! А то я думаю, чего ты мне пустые сообщения шлёшь? Напридумывал уже себе такого...

– Слушай, Кирилл, – неожиданно вмешалась в их разговор Катька, – а может, вообще с ректора начать? Ну, чтобы надёжнее?

– Через ректора может дороже выйти. Ты же не знаешь, сколько ему Петровна отстёгивает.

– Вы о чём? – напряглась Маринка.

Катька радостно побарабанила её по плечам:

– Кирилл обещал за меня словечко замолвить перед Петровной! Думаю, если он меня ей посоветует, то точно выгорит!

– Нормально... – Стало вдруг так неприятно: получалось, что её парень и подруга, у неё за спиной решали, как обстряпать так, чтобы обоим попасть в длительную поездку за бугор, а Маринка ни сном, ни духом! Обиженно сцепила руки на груди. – А меня не хочешь посоветовать, случайно?

– Так тебя же всё равно не отпустят, кис?

– А ты и рад, да?

– Да прям, Марин! Ты чего? Э-э-эй...

Кир пытался отшучиваться и успокаивать, но настроение в который раз за день качнулось в другую сторону, и до института она доехала уже совсем разбитая. А тут ещё эта Катька, третий лишний, блин.

Но в перерыве между прогонами, Маринку вдруг позвали на кафедру.

– Кирилл сказал, ты готова поехать? – глянула на неё поверх очков зафкафедрой и по совместительству руководитель государственного ансамбля танца областной филармонии, через который обстряпывались заграничные поездки, Наталья Петровна. – А чего тянула до последнего? Вообще, мест уже не осталось, но Кирилл за тебя сильно просил, и я, конечно, пошла бы ему навстречу и впихнула тебя в состав, но при условии, что ты возьмёшь на себя часть программы Ребровой. – Развела руками: – Но ты, кажется, кроме танго ничего из её программы ещё не танцуешь, да?

– Я... Нет... – обмерла Маринка. – Но я выучу! Обещаю!

– А загранник у тебя есть? Нет? Нууу... Тогда я вообще не знаю. Сколько он там – месяц делается? И виза три недели, а у нас до выезда меньше двух месяцев осталось. Успеешь?

– Я прямо сегодня документы подам! Я успею, Наталья Петровна!

– Ну давай, попробуй. В крайнем случае, просто не поедешь, – достала из сумки органайзер, – Пишу тогда: Иванова. Только, Марин, большую зарплату не жди, ты же первый раз. Максимум двести пятьдеся... – спохватилась, – двести долларов.

– Спасибо, Наталья Петровна!

В коридоре налетела на Кира, повисла на нём:

– Спасибо, спасибо, спасибо! – готова была задушить его от счастья, а он и не был против, сразу полез целоваться, и плевать ему на всех.

А вот Катька надулась. И в раздевалке молчала и, сославшись на дела, отказалась ехать с ними домой.

– Кать, ну чего ты? – всё-таки попыталась объясниться с ней Маринка, когда уже шли по коридору на выход. – Ну согласись, что логичнее, если с Киром поеду я, ну?

– Чем логичнее, Иванова? Ты ему жена что ли? Да такая же студентка, как я! Только у тебя дома полный ажур, а у меня мать на двух работах без продыха, но и то, еле концы с концами сводим! Мне нужна эта поездка, что не понятно?! И я первая подошла к Киру с просьбой пропихнуть меня!

– Да какая разница, первая или не первая, Кать? Он вообще-то мой парень!

– Ха! А вот это ещё...

– А, Иванова, – выходя с кафедры, прервала их спор Наталья Петровна, – ещё разрешение от родителей до конца недели принеси. Чтобы уже точно понимать, что в последний момент не слетишь.

Катька торжествующе фыркнула и поспешила за заведующей:

– Наталья Петровна, а можно вас на минуточку?..

Из всего Маринкиного рассказа о разговоре с Петровной и наглой Катьке, Кира возмутило лишь то, что Петровна пообещала ей всего двести баксов.

– Да она три сотни с тебя зажать хочет, прикинь, охреневшая!

– Да пофиг, Кир! Причём тут деньги? Меня больше волнует разрешение, тем более так срочно. И Катька, знаешь, сразу как воспряла! Как будто уверена, что меня всё равно не отпустят.

– Так, а я о чём, кис! – приобнял он её на ходу. – Я потому и не дёргал тебя сразу, что понимал, в чём заморочка.

Маринка возмущённо зарычала.

– Аа-а-а, блин! Мне уже восемнадцать! Восемнадцать! Какие, нафиг, разрешения? Что за бред?! Это несправедливо!

– Это китайцы, Марин. У них отчётный период с нового года наступает. Ну не парься ты так, зато следующий раз точно вместе поедем!

– Ага! А в этот раз ты поедешь с Катькой да?

– Да причём тут она, вообще?

– Ой, всё!

Дальше до самой парковки шли молча, а там, для полного счастья, оказалось, что вместо пятнахи Кира их ждёт Данила на своём тазике.

Но правда и проблема с Китаем тут же отошла на задний план. Сердце испуганно заколотилось, и Маринка резко замедлила шаг.

– Не поняла...

– А, да я Даныча попросил подобрать нас после репы. Вы пока «Ритмы сердца» прогоняли, я свою ласточку на ТО сдал, – потянул её за собой Кир. – Да ладно тебе, тачка, конечно, не фонтан, но всё лучше, чем в автобусе трястись!

– Причём тут тачка...

– А что, Даныч не устраивает? Да пойдём, я тебе отвечаю, что он тоже нормальный! Ты его получше узнаешь, и он тебе ещё понравится, вот увидишь! Он мировой пацан, мы с ним с ясельных соплей вместе, как братья.

В этот момент Данила вышел из машины и полез под капот. А у Маринки при виде его небрежной походки и осанки «руки в карманах» резко ослабли колени.

– Кир, а может, лучше погуляем по набережной? Ну правда, вообще домой не хочется! А потом на электричке доедем, давай?

– Давай, другой раз, кисуль, – почти силой пихал он её к машине. – Сейчас вообще времени нет, у нас с Данычем делишки наклюнулись.

– Какие у вас могут быть делишки? Очередная банька? – Ляпнула и сама же укололась об глубоко загнанную ревность. Эта чёртова баня всё-таки оставалась открытым вопросом. И не то, чтобы Маринка не доверяла Киру, но помнила состояние в котором припёрся к ней под окно Данила. Он не врал тогда про баб, это точно, и, зная «забывчивость» Кира, теперь можно было предполагать что угодно...

Кир неожиданно вспылил:

– Ну перестань, Марин! Разобрались же с этим вроде, ну? Говорю тебе – дела! Причём срочные. Я и так тебя лишние сорок минут с прогона ждал, чтобы ты в автобусе не душилась. Хватит выпендриваться, а?

Пришлось взять себя в руки и пойти на эшафот.

Волновалась так, что, казалось, лицо полыхает открытым пламенем и заметно бегает взгляд. Уже приготовилась деловито зарыться в сумочку или сделать вид, что очень занята настройками пейджера, но не пригодилось. Данила лишь мельком кивнул ей, так, словно реально видел её второй раз в жизни, и у них с Киром тут же завязалась какая-то своя болтовня.

Жигулёнок прогазовывал на светофорах, заполняя салон выхлопами, Данила раздражённо бил кулаком по панели, Кир смеялся. Ещё говорили о каких-то тоннах, о канистрах и литрах. О каких-то осетинах и гаражах. Маринка ничего не понимала, да особо и не прислушивалась – ей было не до этого: она боролась с тем, чтобы не кинуть взгляд в зеркало заднего вида, через которое – она чувствовала! – не неё, не отрываясь, пялился Данила.

Однако, все те разы, когда, не удержавшись, она всё-таки смотрела, постоянно оказывалось, что он смотрит куда угодно, только не на неё. Скоро стало очевидно, что он вообще не замечает её, как будто её здесь и нет. Или как будто ему на неё глубоко наплевать. Это было непонятно и тревожно. И, как ни странно, обидно.

Что у него на уме? Неужели, решил отойти и не вмешиваться? И это он-то? Верилось с трудом.

Или выгадывает удобный момент? – от этой мысли становилось страшно.

Но они с Киром действительно лишь довезли её до остановки, и тут же умчались.

Следующие полторы недели были сумасшедшие: Катька перестала дуться и, пользуясь тем, что, благодаря Маринке часто бывает рядом с Киром, всё приставала к нему, с просьбами посодействовать. Он ничего не предпринимал, потому что от него уже ничего не зависело, но почему-то и не отказывал прямо, и Маринке всё казалось, что он просто ждёт момента, когда ей откажет папа, и тогда Катька всё-таки попадёт на её место. Во всяком случае, документы на загранпаспорт она уже подала и кричала теперь об этом на каждом углу.

Маринка тоже подала документы и теперь напряжённо выгадывала момент, чтобы подойти к папе за разрешением, и, на всякий случай, заранее соврала Наталье Петровне, что он уехал в командировку до середины августа: одной недели было катастрофически мало для того, чтобы поймать папино настроение.

А может, и не в настроении дело, а в том, что Маринка просто боялась отказа. Слишком сильно ей хотелось поехать. Слишком обидно было понимать, что в случае отказа, вместо неё, скорее всего, поедет Катька.

Но все эти проблемы внезапно отходили на задний план, когда рядом оказывался Данила. А он оказывался постоянно! Его в их с Киром жизни было теперь ещё больше, чем Катьки! И ещё не понятно, что лучше.

У них с Киром явно были какие-то делишки. Они всё время куда-то спешили, что-то считали, о чём-то договаривались. Теперь, довозя Маринку до соседнего с её домом квартала, Кирилл довольно быстро прощался и куда-то мчал. И даже почти перестал разводить её на секс, шутливо нашёптывая, что сейчас они с Данычем «немного разгребутся» и уж тогда-то она от него не отвертится.

Маринке было интересно, что у них за дела, больше того – она почему-то заранее не ожидала ничего хорошего, но боялась спрашивать, потому что для неё это было всё равно как спросить про Данилу лично. А она не хотела про него спрашивать. И не могла. Язык прилипал к нёбу и учащался пульс, даже когда в разговоре с Киром просто нужно было назвать его по имени, а уж когда он оказывался рядом...

И всё-таки она словно ждала этих встреч. Словно хотела убедиться, что он по-прежнему не обращает на неё внимания, что решил молчать. Волновалась каждый раз, когда видела его и болезненно замирала, когда её случайно обдавало волной его жаркого и вызывающе дикого запаха пота и железа.

И он действительно её упорно не замечал, но при этом постоянно был где-то на горизонте. Это нервировало, не давало расслабиться. Иногда Маринка не выдерживала и капризно ныла Киру, что уже не помнит, когда они с ним были только вдвоём, и что ЭТОТ мог бы быть и подогадливее. Кир сначала отшучивался, потом не выдержал:

– Вы как дети, которые игрушку не поделили, Марин! Ты себе, он себе! Но я же не могу между вами разорваться! Мы с Данычем братаны, привыкай, что он будет в моей жизни всегда. У нас отцы знаешь, как дружили? Взасос! И мамки относились к этому нормально. С Катькой, вон его познакомь, один хрен, таскается за тобой, как хвост. Может, срастётся у них, и тогда парами дружить будем.

Она фыркнула и надулась, но где-то в глубине души кольнуло – то ли от того, что Кир сватал Даниле Катьку, то ли потому, что допускал её активное присутствие в их дальнейших отношениях в роли девушки лучшего друга.

Однажды, по привычке кинув взгляд в зеркало заднего вида, она неожиданно столкнулась в нём со взглядом Данилы.

Это было похоже на вспышку или разряд: Маринка вздрогнула и до смешного резко отвернулась. Покраснела, растерялась, словно попалась на воровстве. Ища спасения от непонятного смущения, протянула руки вперёд, Киру на плечи. Он поймал её ладони, сплёлся с нею пальцами. Так и ехали до дома.

Потом Маринка весь вечер прогоняла в уме эту встречу взглядов и пыталась вспомнить – а как повёл себя Данила? Она не помнила, но когда ей вдруг начинало казаться, что он тоже растерялся и заметался, в груди неожиданно теплело, и в то же время тревожно сжималось.

Вспоминались слова Оксанки о том, что, якобы, сразу видно, что Данила в неё влюблён.

Да прям. Ничего не видно. Вернее – ничего он не влюблён.

Но почему тогда раздражённо играл скулами, когда Кирей целовал её ладони? Всё ещё считает её гулящей и поэтому за друга обидно? Но тогда почему так и не рассказал ему правду?

Или упустил время, а теперь и самого совесть гложет? Или всё-таки...

Ну нет. Нет! Нормальные влюблённые так себя не ведут.

А ненормальные?..

Всё чаще закрадывалась мысль, что с ним всё-таки надо поговорить и выяснить, что он задумал. А если не задумал – то пусть скажет ей лично. Это ведь нормально – разобраться вот так, по-взрослому, а не оставлять всё в подвешенном состоянии? Тем более после слов Кира о том, что братан Данила полюбому в их жизни навсегда.

Но для разговора с глазу на глаз нужно было сначала остаться наедине, а с этим были сложности – если Данила оказывался рядом, то Маринка, естественно, была с Киром. А в те редкие разы, когда Кир неожиданно отлучался, например, в ларёк за минералкой, и они с Данилой ненадолго оставались в машине одни, становилось вдруг так страшно, что Маринка выскакивала вслед за Киром.

Был и другой вариант – поговорить с ним спокойно, когда Кир уедет в Ригу. И, в идеале, до его отъезда нужно ещё обязательно умудриться провернуть аферу с первым сексом.

По расчётам, месячные должны были начаться как раз дня за три, до отъезда и закончиться, когда Кира уже не будет, и получалось, что если не в этот раз – то придётся ждать аж сентября. Снова выкручиваться, ломаться и бояться...

Нет, кровь из носа, но нужно покончить со всем этим уже в этот раз.