Глава 42
Катька, обхватив колени руками, забилась в угол и молчала, а Маринка металась по маленькой комнатке с большой кроватью, пытаясь найти выход. Но дверь заперта, третий этаж, под окнами ни деревца, ни хотя бы трубы водостока какой-нибудь. Просто голая стена. Можно, конечно, попытаться спрыгнуть, но слишком уж велика вероятность так и остаться там, внизу, с переломанными ногами. И это в лучшем случае.
Но с другой стороны – не лучше ли так, чем...
– Ну чего ты сидишь, Махонина?! – озираясь на дверь, истерично зашептала Маринка. – Давай думать! Тебе что, вообще без разницы?
Маринка даже не знала, куда их завезли, но слышала, как за окном громыхают вагоны железнодорожных составов. Да и ехали сюда не очень долго, значит, где-то в районе пригорода.
– Ну чего ты сидишь?! – снова попыталась она растормошить Катьку.
Та обречённо обхватила голову руками:
– Да бесполезно, Марин... Отсюда только два пути: оттраханной, но живой, или нетронутой, но... – замолчала.
– Откуда ты знаешь?
– Это Рамза.
– Кто?
– Рамазанов. Хозяин Воска. Тот, придурочный, помнишь? Это его баня с номерами, я знаю.
– Так это... – Маринка опешила. – Так это из-за тебя?! Ты всё-таки вляпалась в какое-то дерьмо?
– А я тебя не просила встревать! – взорвалась вдруг Катька, и Маринка увидела, что, несмотря на видимое спокойствие, лицо у неё зарёванное. – Ты сама полезла! Я не просила!
– Ты дура совсем? Я что, должна была тебя бросить?!
Злость раздирала, но ещё больше страх. На его фоне всё остальное становилось пустяком.
– И мой тебе совет, помалкивай, что у тебя папа мент, – всхлипнула Катька. – Иначе, даже оттраханную не отпустят... живой.
Маринка опустилась на край кровати, зажала руки между колен. Трясло.
– Лучше не сопротивляться, Марин, серьёзно. Может, даже подыграть. Мерзко, конечно, но... Так лучше, поверь.
– Махонина, ты больная?! Тебе надо – ты и подыгрывай, а я не собираюсь! Я тут вообще ни при чём!
Снова заметалась по комнате, и в этот момент в двери повернулся ключ.
– На выход, – кивнул Катьке какой-то мужик, и когда она, сжавшись, пошла мимо него, пихнул в спину: – Живее!
И Катьку вдруг сорвало. Закричала, упираясь, отбиваясь, упрашивая не трогать... Но её просто подхватили под руки и поволокли. Хлопнула дверь, щёлкнул ключ.
Маринка вскочила. То, что сейчас её оставили здесь не означало, что за ней не придут позже. И, как, это ни ужасно, а хорошо бы, если бы Катька смогла взять себя в руки и сделать вид, что они на всё согласны. Возможно, это усыпило бы их бдительность. Хотя бы на время.
Суетливо осмотрела оконную раму: какие-то шпингалеты работали, другие, залитые краской, нужно было отколупывать. Пожалела, что, приехав в институт, расплела волосы, вынув все до единой шпильки. Машинально полезла по карманам, наткнулась на кулон.
Кое-как расковыряла шпингалет первой рамы, осторожно, боясь привлечь внимание шумом, открыла. Со второй рамой возилась дольше – там не только замки, но и сами рамы оказались «прикрашены» друг к другу.
Но, набив мозоли и загнав под ногти чёртову уйму обломков старой краски и заноз, дёрнула раму. Не получилось. Надо было дёргать сильнее, но было страшно, что услышат раньше времени...
Оставила пока окно. Закрыла раму, принялась за кровать: сдёрнула простынь, замерла, соображая. Третий этаж. Одной простыни явно мало. Сняла с одеяла пододеяльник, аккуратно заправила постель покрывалом – как было.
Это в книжках и в кино всё легко и понятно, а на деле... Чуть зубы не пообломала, прогрызая дырку в крепком шве пододеяльника. И, наконец, дёрнула, разрывая его на два полотна.
Как ей было страшно! То и дело мерещились шаги за дверью, с улицы то и дело доносился шум железной дороги и собачий лай, и оставалось только мечтать, что это обычные шавки, а не дрессированные на ловлю людей сторожевые псы. Но страх придавал сил и решимости. Думать о том, что будет дальше, после того, как свяжет все тряпки между собой, даже не начинала. Может ничего не будет – вот сейчас за ней придут, и всё, всё это «рукоделие» уже не пригодится.
От этого накатывало отчаяние. Но всё равно нужно было хоть что-то делать – просто, чтобы не сойти с ума!
Сколько прошло времени? Чёрт его знает. Но замок в двери всё-таки щёлкнул, и Маринка, суетливо пихнув под кровать все свои самодельные канаты, зажала в кулаке кулон... Сердце колотилось, как безумное. Пусть только попробуют её тронуть... Только попробуют...
– Пошли, – встал на пороге мужик.
– Куда? – сжалась Маринка, лихорадочно прикидывая, сможет ли его одолеть. Нет, конечно. Смешно даже думать. От отчаяния ослабели колени, захотелось рыдать и, заламывая руки, звать папу...
– Под муда, – ухмыльнулся мужик. – Ну? Тебя вынести, что ли?
Маринка ещё сильнее сжалась и не шелохнулась. Тогда он просто шагнул вперёд и, больно сжав пальцы на загривке, толкнул её вперёд.
Шла по коридору, озираясь, соображая, выискивая любую возможность сбежать... Но всё равно оказалась в комнате пропахшей влажным сырым деревом. Бо́льшую её часть занимала кровать под балдахином. В кресле у окна, закинув ноги на столик, сидел этот. Рамза. Прямо возле подошвы его ботинок тянулись три аккуратные белые дорожки. Маринка замерла. Это всё просто не могло происходить с ней...
Рамза, лениво вычищая ножом под ногтями, что-то сказал. Маринка не поняла. Он повторил, но она снова не поняла. Он поднял мутный взгляд:
– Раздевайся.
Попятилась. Он хищно оскалился и что-то сказал, но Маринка снова не поняла. Ей даже показалось, что он разговаривает с кем-то третьим, но в комнате больше никого не было и от этого стало ещё страшнее. Обдолбанный псих...
Не выдержала, кинулась к двери, пытаясь распахнуть её, молотя кулаками и ногами. Не соображала. Единственное что осталось – паника. Крик. Ужас. Даже не поняла, в какой момент отлетела к стене, машинально прижала ладонь к разбитой губе, но упрямо вскочила и снова кинулась к двери. И снова отлетела, но теперь уже на кровать. Охнула, под навалившейся тушей, отчаянно забилась, выворачиваясь, не замечая ударов по лицу...
И туша вдруг отвалилась в сторону. Маринка засучила ногами, отползая подальше, но Рамза схватил её за щиколотку, дёрнул на себя. На его щеке, наискось от виска до подбородка, стремительно наливаясь кровью, вспухала глубокая борозда с неровными краями.
– Сука... – зашипел он, хватая Маринку за руку, выворачивая, едва не ломая запястье, – что там у тебя?
Она закричала от боли, рука безвольно разжалась, и на белую, в алых брызгах, простынь упал кулон. Оба они – и Рамза, и Маринка, замерли в минутном замешательстве... И Рамза вдруг рассмеялся. Безумный смех, перемежаемый бормотанием... А по щеке кровища. Он размазывал её по лицу, словно не замечая боли и ржал, а Маринка вжималась в спинку кровати и не могла даже реветь от ужаса.
Рамза вдруг резко перестал ржать, застыл, тупо уставившись в одну точку.
– Айк!
В комнату сунулся мужик.
– Уведи пока. И скажи парням, пусть первохода привезут. Посмотрим, как он эту кобылку объездит. А потом на круг её. По полной.
– Так первоход вроде это... Залим говорит, проблемы у него.
Рамза поднял мутный вопрошающий взгляд, Айк виновато пожал плечами:
– Траванулся, вроде. Блюёт.
– Не делай мне мозг! – невнятно отмахнулся Рамза, подравнивая ножом крайнюю дорожку на столе. Склонился, шумно втянул в ноздрю порошок. – А ту суку из стриптиза на кичу посади, и пацанам скажи, что в любое время можно. Пусть отрабатывает. А потом в расход.
– А эту куда потом?
– А этой рожу порежем, – он с нажимом провёл пальцем по кровящей борозде на своей щеке, – и отпустим. Но это я сам. А пока развлекайтесь.
Мужик дёрнул Маринку за руку, вытаскивая в коридор. Там она попыталась сбежать, но не удалось. А когда снова оказалась в той комнате на третьем этаже – обнаружила там Катьку. Та, здорово потрёпанная и зарёванная сидела в углу и дрожала.
Едва дверь закрылась, Маринка припала к ней ухом – шаги Айка удалялись.
– Вставай, – дёрнула она Катьку за руку. Та бессильно подняла голову. – Вставай, Махонина, потом реветь будешь! Бежать надо!
– Как? Тут один выход внизу, и его охраняют.
Маринка вытянула из-под кровати импровизированный канат.
– Через окно.
– Третий этаж вообще-то.
– Похрен. Я просто так не сдамся! – решительно завязала узел на батарее под окном. Он выглядел хлипко, но как сделать по-другому, она не знала, а на то, чтобы бояться просто не было времени. – Ну? Ты со мной? Эй, Махонина! – склонилась, теребя её перепачканные размазанной тушью щёки: – Он приказал пустить тебя в расход! Я сама слышала!
И Катька наконец очнулась.
Окно распахнулось с глухим стуком, но Маринке показалось, что он прокатился по ночной тишине, словно набат. Вздрогнула, замерла... За дверью тишина. Осторожно свесилась из окна: оно выходило на заднюю сторону здания, метрах в десяти от него в чёрную темень ночи уходила полоса выжженного камыша, и почти сразу за ней поднималась насыпь железной дороги, на которой, скупо освещаясь долетающим из окна светом, стоял состав с цистернами. И это было хреново – прямой путь к бегству отрезан, придётся как-то оббегать, а как далеко – один бог знает!
Но хуже всего было то, что «каната» не хватило до земли. Можно было бы, конечно, развязать узлы, и попробовать спускаться, рискуя не удержаться и, соскользнув, рухнуть, но времени не было даже на это. Что есть силы дёрнула, контрольный раз проверяя, узел на батарее. Повернулась к Катьке.
– Кто первый?
– Давай ты, – оглянулась она на дверь. – Если кто-то зайдёт, постараюсь задержать.
Первой было страшно. Но остаться там, в комнате, ничуть не лучше...
Тряпки трещали и раскачивались, от паники потели и скользили руки, и если бы не узлы через каждые метр-полтора, Маринка бы точно не удержалась. На уровне середины второго этажа «канат» закончился. Оторваться от хлипкой, но всё-таки опоры было так трудно... Но Маринка зажмурилась и отпустила руки.
Падая, подвернула лодыжку, сильно ударилась коленом и свезла чуть не полруки – от локтя до плеча. Замерла, задохнувшись от боли, заставляя себя подняться хотя бы на четвереньки. Здесь внизу было ещё страшнее, чем на канате. Казалось, она рухнула с грохотом слона и её, конечно, все услышали... Превозмогая боль, отползла чуть в сторону. Подняла голову.
Катька смотрела на неё сверху, и даже отсюда было видно, как ей страшно.
– Давай, – одними губами шепнула Маринка и для наглядности призывно махнула рукой. – Давай, Махонина, твою мать!
Когда Катька почти добралась до конца каната, он вдруг сорвался от самого верха – узел на батарее всё-таки не выдержал. Катька рухнула на спину, закричала. Маринка кинулась к ней, зажимая рот рукой, в полном отчаянии уговаривая:
– Тихо-тихо-тихо, Кать... Чшш...
– Эу! Стоять, суки! – раздался окрик.
Маринка резко задрала голову, но увидела лишь, как исчезает в оконном проёме мужик. Похолодела. Ну всё, теперь их поймают, и тогда точно конец...
– Пойдём, – собрав волю в кулак, с трудом поднялась Катька. – Давай, быстрее...
– Куда?
– Прямо, – заметно прихрамывая, потащила она её за собой. – Там за насыпью дачи, есть шанс спрятаться.
– Но там поезд!
– Есть идеи получше?
Когда сзади заметались яркие лучи фонарей и снова послышалось: «Стоять, суки!», Маринка уже забралась под состав. Катька ползла следом и вдруг закричала, отчаянно отбиваясь от схватившего её за ногу преследователя. Маринка заметалась, потащила Катьку на себя, и в этот момент что-то жутко громыхнуло, передавая грохот и скрежет по цепочке, состав вздрогнул... И медленно тронулся.
Маринка заорала, машинально, с утроенной силой дёргая Катьку на себя. Преследователь не рискнул соваться под движущийся состав и отпустил Катьку. Завывая так же истерично, как Маринка, она кинулась вперёд.
Это было так жутко! Казалось, поезд неумолимо набирает скорость и вот ещё мгновенье и их размажет по шпалам, раздерёт в клочья какой-нибудь висящей из-под днища штукой, перережет на части многотонными колёсами. Как молния мелькнула мысль о том, что, может, лучше залечь, вжаться в землю и...
– Иванова, шевелись! – отчаянно пихала её вперёд Катька, не давая впадать в ступор. – Быстро, быстро!
Вырвались из-под состава, стремительно покатились под насыпь.
– Ва́лим, валим! – не переставая кричала Катька. – Он остановился!
И Маринка вдруг поняла, что состав действительно, всё ещё жутко визжа тормозами и громыхая буферами, снова стоит.
Куда-то кинулись. Темень вокруг была такая, что не то, что дорогу – себя не видно! Поэтому, ударивший в спину пронзительный луч фонаря был похож на клинок. Он словно прошил Маринку насквозь, лишая воли и сил, и наливая свинцом ноги.
Сзади уже раздавались крики преследования, Маринка, дёрнув за собой Катьку, метнулась в сторону, и они вдруг полетели куда-то, натыкаясь на что-то то острое, то мягкое, то жёсткое, то мокрое, то звенящее, то шуршащее... И с размаху влетели в какие-то кусты.
Маринка пришла в себя первая. Сверху раздавались крики:
– По краю смотри! Они где-то здесь!
– Обойди по мостику!
– Пацаны, ещё фонарь дайте!
Всполошилась, поднимаясь на четвереньки. Вокруг такая темень, что, кажется, дышать трудно.
– Кать... Ка-а-ать... Ты где?
В ответ послышался слабый стон. Рванув на него, на ощупь нашла Катьку.
– Кать, вставай... Давай... Найдут, ведь, Кать...
Но она лишь хрипела и стонала.
Маринка, подставив плечо, подхватила её, куда-то поволокла, то и дело оступаясь, проскальзывая на чём-то, напоминающем осколки стекла или битый кафель. Что бы это ни было – оно жутко скрипело и звякало. Маринка взяла чуть в сторону и, не удержав равновесие, завалилась спиной в пустоту. Катька с долгим стоном рухнула на неё. Одновременно с этим рядом-сверху послышались голоса: «Где-то здесь. Внимательно смотри!» и заскользили лучи фонарей.
Катька застонала, Маринка зажала ей рот.
– Тихо, Кать, тихо... – шептала, плача. Умоляла. Заклинала.
Но Катька продолжала слабо стонать, и Маринка навалилась сверху, пытаясь чуть ли не накрыть её собою.
Лучи фонарей метались рядом, а Маринка с Катькой валялись всего в паре шагов от них, за завесой то ли корней, то ли веток, словно в тайной пещере, и задыхались от ужаса.
Казалось, они пролежали так вечность, особенно страшно было, когда Катьку начинало вдруг крупно колотить, и она не могла сдержать стон. Тогда Маринка зажимала ей рот руками и, крепко зажмурившись от отчаяния, молилась...
Когда погоня ушла и снова воцарилась темнота и тишина, в которой так тревожно постанывала Катька, Маринка долго не решалась не то, что выбраться из укрытия, но даже просто пошевелиться.
– Марин... – слабо простонала Катька, – я, похоже, умираю, Марин...
– Ты что несёшь, Махонина? – сдерживая рыдания, обхватила Маринка её голову. – Наоборот, мы, кажется, спаслись!
– Живот... – шепнула Катька, и её снова затрясло.
Маринка, холодея, опустила руку, повела, чувствуя под пальцами мокрое, горячее и липкое пока не наткнулась на торчащий из Катькиного живота осколок чего-то...
– Больно, – прохрипела Катька. – Больно...
Маринка закусила губу и заревела. Нужно было срочно бежать за помощью, но там, наверху, наверняка всё ещё металась погоня.
– Кать, потерпи, Кать...
– Мы недалеко от Шпалопропитки... Станция такая, знаешь... Там... Там локомотивное депо есть, там должен быть телефон, Марин... Ты потом туда иди... – схватила вдруг её за руку: – Только не сейчас, Марин... Подожди... Я не хочу... Я боюсь... Одна... Умирать одна... Боюсь...
– Перестань, – прижалась к её щеке Маринка, – перестань, всё будет хорошо!
– Ты не уходи пока!
– Я никуда без тебя не уйду, Кать! Ты отдохни, и мы вместе пойдём...
– Спать хочу...
Маринка всхлипнула, сдерживая вой ужаса. Где-то в кино видела, а может, в книжках читала, что нельзя давать спать. Что если заснёт, то всё...
– Не спи, Кать! Давай поговорим! Ты когда в Китай поедешь, привези мне халат шёлковый, ладно?
Катька едва слышно усмехнулась. Маринку это ободрило.
– И научись там, у них, палочками есть, мне потом покажешь, как, ладно? Кир говорит, это не сложно!
– Кир... – застонала она, – он классный, Марин. Зря вы... зря расстались. Он... Тот раз, когда кулончик этот потерял... Я соврала тебе Марин... Я... – Застонала, отдышалась. – Я сама к нему в ту ночь пришла... Просто разделась и пришла... А он... – слова давались с трудом, она то и дело замолкала, борясь с одышкой.
– Кать, не надо, – гладя её щёки и лоб в испарине, шептала Маринка. – Не трать силы. Это всё не важно, Кать...
– Нет, погоди... Я пришла, а он... Он меня отшил, Марин. Клянусь тебе! Послал на хер! Ты... Ты зря с ним порвала. Верни его, он же классный, Марин...
– Вот давай, мы выберемся отсюда, и ты его себе возьмёшь, ладно?
– Ты дура, Иванова?... Нах... На хрена я ему?.. Так, чисто потрах...
Часто дыша, надолго замолчала.
– Кать... Кать! – всполошилась Маринка. – Кать не молчи!
Но она лишь стонала, а тело её начало мелко и не переставая дрожать.
– Кать, я сейчас вернусь! – решительно поднялась Маринка. – Я только помощь позову и вернусь, ты потерпи, ладно? Кать, потерпи...
Отчаянно прихрамывая и задыхаясь от спешки, ковыляла в сторону огней, надеясь, что это и есть локомотивка.
А когда её подхватили под руки какие-то мужики в оранжевых жилетках, и понеслись взволнованные крики: «Срочно скорую! Милицию!» из последних сил взбрыкнула:
– Нет! Не надо милицию! Пожалуйста, дайте мне самой позвонить... Папе... Дайте, я позвоню папе!